Чтение онлайн

— Мы остались ни с чем или почти ни с чем; почитай все, — принялся сокрушаться Палек, и теперь казалось, что по его щекам между серыми отвислыми складками и впрямь струились скорбные ручейки. — Ну, хорошо, — продолжил он и провел рукой по волосам, — я себе понемногу откладывал кое-что: военные сапоги, столовую посуду, зубные коронки, наручные часы — главным образом наручные часы. Тому, кто подох, они ведь уже ни к чему. А сколько трудов, сколько возни?! — Он медленно поднял на Клокмана глаза, полные печали, но в тот же миг они вспыхнули от бешенства. — А теперь, когда у нас только первоклассный товар, теперь-то что творится? Сидишь на горе, под тобой сплошное великолепие, сплошные изыски — и никому они не нужны! О чем вообще люди думают? Они что — думают, мы все это для себя запасли? — И он едва слышно добавил: — Эти грязные скоты! Тупые задницы!

Клокман кивнул несколько раз подряд. Он был спокоен как манекен. К таким разговорам он уже привык и знал, что нужно сказать в ответ.

— Но ведь на то у вас есть мы, дорогой господин директор, — сказал он, — ведь для этого мы и существуем. Зачем мы были бы нужны, если бы мы не были нужны именно для этого.

Палек медленно встал:

— А польза-то будет? Порой вообще ни во что уже не веришь. — Он пожал плечами, на его пиджаке появились складки. — Подумать только, как трудно найти человека — подходящего человека. Вы понимаете, — он поднял руки и расставил их, словно его распяли на кресте. Какое зрелище.

— Но теперь вы его нашли!

Боясь, как бы Палек не затянул его в темный омут отчаяния, Клокман выпалил невпопад:

— Да тут все ясно. Рекорды всегда на пользу! Они обеспечивают рост продаж.

На обратном пути, шагая по автомобильной стоянке, Клокман заметил на небе среди звезд какую-то сияющую туманность. Она сияла так ярко, что, казалось, сама притягивала его взгляд. Но это была не звезда: вдоль длинных, озаренных полок пролетали дамы с красивыми прическами и сосками, и ему почти удалось заглянуть под их развевающиеся юбки. Но его заворожило не это: на полках почти бесконечной шеренгой, словно часовые, стояли навытяжку гигантские бутылки виски, коробки с сигарами, флаконы с духами: от них исходило сияние!

Раздался колокольный звон: Клокману почудилось, будто он заглянул в блестящий зев раскачивающегося колокола.

Магазин беспошлинной торговли! Аэропорт! Специальные предложения! — Сегодня утром он купил там добротную записную книжку в переплете из свиной кожи!

Он вспомнил, как стоял перед замызганным стеллажом с книжкой в руке и приценивался. Проехала магазинная тележка. Послышался звонок, оповещавший о вылете. Зашарканный пол.

В номере он долго сидел за столом перед раскрытой записной книжкой. За окном рокотало ночное шоссе, время от времени тяжело вздыхали тормоза грузовых фургонов, Клокман смотрел, как пролетают по серому окну чудища и люди в облегающем трико: отблески огней.

Он был один. Ночь.

Ночь в отеле.

Он поставил чернильную кляксу в записной книжке.

Потом он записал: «Сегодня… не знаю… в обменном пункте у служащего перстень с печаткой… таксист с пальцами, похожими на сосиски… стюардессы… еда в самолете… нет, не то. — Он поковырялся в носу. — Голод? Боль? Терзания? — Геморроидальные узлы… Вагнер и Палек! — Звезды? Залитые потом лица? В конце концов, — он остановился, — что я делаю? — Он стукнул кулаком по столу! — Сижу тут в своем номере, смертельно усталый, уже пора спать.»

Он стукнул еще раз. Он же эту книжку взял просто так, из-за свиной кожи…

Может, начать дневник, прикинул он и, немного погодя, подумал: «Зачем? Чушь какая! — Хотя почему бы и нет?»

Он усмехнулся.

«Иногда бывает так странно на душе, — писал он, — столько людей. Никакого постоянства. Сплошные разъезды. Все стирается. Вот как зад себе подтираешь. Директор скотина.»

Теперь ему писалось легче.

Когда он писал, ему казалось, что сейчас он найдет какой-то порядок, костяк, точку опоры.

Потом он почувствовал, что зад у него горит.

Отсидел!

Он писал. Ему хотелось писать. Хотелось неудержимо. Под конец он вывел прописными буквами на первой странице заголовок: ДНЕВНИК.

Надо ли тут что-то объяснять? Мы все же можем сказать: он приблизился к поворотному пункту, незаметно, мимоходом, как это обычно и бывает.

Клокман встал, выглянул в ночь, в свой квадрат ночи, где-то там ветка дерева, словно огромный деревянный язык колокола, глухо ударяла по стене.

Он взглянул на часы. Рыгнул.

Значит, тут есть и другие деревья.

Маленькие монстры и летучие фигурки на оконном стекле то расплывались, превращаясь вроссыпь крошечных пятен, то с жаром набрасывались на него, словно рой жалящих ос, — то вдруг припускали, проскальзывая стремительной вереницей параллельно оконным рамам, и потом терялись на черной стене.

Моя жизнь? Мое бытие? Мои мирские устремления? — Шприцы для смазки? Чернильные каракули? Крошки зубной боли?

Он выключил круглый торшер. Споткнулся о черный портфель. Нимб…

У Палека зубной протез?

Так или иначе, сейчас, когда мы видим Клокмана после завтрака, выспавшегося, бодрого и сытого, он уже далек от этих сумбурных ребяческих ночных фантазий.

В хорошем настроении, со слегка опухшим лицом, он выходит из дверей отеля и неторопливо шагает по автомобильной стоянке, которая тоже преобразилась. То, что в свете редких фонарей производило впечатление убожества и запустения (лужи смазочного масла в сточных желобах), сверкает теперь, словно переливчатый, искрящийся на солнце павлиний хвост (пятна бензина), разрастается под действием животворных сил во всю ширь и длину: вон длинная вереница машин тянется вниз по шоссе, загибаясь на повороте. Запруженный подъездной путь напоминает налившуюся кровью кишку. Один поток черных грузовиков устремляется в эту сторону, второй — в другую. Они пересекаются: возникает неразбериха! Третий поток, кажется, пробивается прямиком в небеса! Проезжает синий «жук», медленно ползет под гору какой-то белый драндулет: плывут себе в разные стороны. Какие яркие краски! Бамперы! Павлиньи перья! Эти бамперы скалятся, как акулы.

«С этим не сравнится по красоте даже стая пыхтунов, дельфинов или этих, как их там, блестящих мокрых китов», — подумал Клокман.

Дорожная развязка была похожа на кастрюлю с макаронами, политыми томатным соусом.

Клокман был по-своему прав: красное марево над крышами автомобилей! — А уж о людях, которые высовывались из этих машин, и говорить нечего. Сколько их тут было: высоких, низкорослых, среднего роста, толстых, худых, — и не счесть. Один свесился из окна, выпростав волосатые лапы. Они роились как пчелы, как только что вылупившиеся комары, копошились как жуки-рогачи, — все эти крылатые и ползучие твари! Курицы! Кошки! Удавы! А наш Клокман был в самой гуще.