Чтение онлайн

Только раз в год на три недели был спокоен телефон, когда в санаторий уезжала беспокойная Нюра. На профилактические бабушкинские меры.

Изначально смотрящая за подозрительными личностями фигура хотела притащить свидетеля прямо в опорный пункт. Вот только стоило ей вывести Эльвиру из подъезда, как с той случился психоз. Причиной оказалась маленькая девочка, гулявшая во дворе.

Бабе Нюре ничего не оставалось, как вызвать «скорую», заприметив «девочковую истерику». А люди в халатах и рады забрать в тепло, да на кашку с супчиками посадить.

Жители Садовой, конечно, тоже хороши. Сломали человечка, а теперь людям в белых халатах чинить его, успокаивать.

Как итог, по состоянию здоровья допрос свидетеля был перенесён в стены психиатрической лечебницы. В другой раз Петрович ни за что бы не воспринял всерьёз сумасшедшего свидетеля. Но и сам видел такое, что выходило за рамки.

Вроде бы видел.

Девочка с выпавшим глазом, пожар, пудель… Всё это не выходило из головы. А рационального объяснения участковый найти не мог.

Домысливать — себе дороже.

Как говорило начальство: «главное в ходе расследования не выйти на самого себя». Оно и верно. Начнёшь под себя копать и начнётся: чай не тот, высыпаться надо, никаких рыбалок, бань.

А здоровье тогда откуда брать?

Участковому не хотелось обращаться к психиатру по причине проблем с маленькими девочками и собачками. С такими показателями работу потерять недолго. Но заявление зафиксировано. Надо работать.

Тогда он и решился сравнить показания свидетеля с собственными навязчивыми кошмарами. Как известно, двух одинаковых галлюцинаций не бывает. Если свидетель расскажет тоже самое — значит, правда всё было. А если нет — можно смело ехать на рыбалку.

Убеждённый в своей правоте, Афанасий Петрович прошёл пост охраны, подошёл к сестринскому посту, показал удостоверение и зачитал имя по блокноту, как расслышал от бабы Нюры:

— Полмира Годзиловна.

— Люба. Не замужем, — ответила давно не молодая медсестра и улыбнулась так, как будто хотела угостить участкового ужином, предварительно его приготовив. — Приятно познакомиться.

Участковый даже на миг представил хорошо прожаренные котлеты с рожками, и сглотнул слюну, намедни пропустив обед.

Но вовремя отмахнулся от этих упаднических мыслей. Покачал головой. Нельзя знакомиться и питаться за пределами дома у женщин посторонних. Не то от жены получить можно. Она скалку держит, что он удочку. Рыбак рыбака видит издалека.

— Да нет же, — кашлянул участковый. — Подскажите, в какой она палате находится?

Под объёмной медсестрой заскрипел стул. Она скривила губы с помадой цвета моркови и лениво произнесла, растягивая букву «а»:

— Мужчина-а. Не хотите знакомиться, так и скажите. Вы ещё Наполеона попросите позвать… Или вы сами Наполеон и наш клиент?

— Нет, нет, что вы. Я по делу.

— Смотрите мне, а то доктора позову. Быстро через Березину переведут, — заявила медсестра, наверняка увлекающаяся историческими романами. — Вам до Парижу или как?

— Так барышня, псих ли я — ещё спорный вопрос, — заметил участковый и поправил манжет рубашки. — Но мне точно известно, что «скорая» привезла к вам седую старуху. Которая вроде, как и не старуха вовсе. Или хотите сказать, что поседела она уже тут? От лечения?

— Ну, допустим, старухи есть. Допустим, и седую привозили, — медсестра хлопнула наращенными ресницами. — Много кого привозит неотложка. И продолжает привозить каждый день. Старух у нас каждую неделю пополнение. И почти все — седые. Поседеешь тут от такой жизни. Нет бы мужика нормального хоть раз привезли.

Медсестра всё же посмотрела в лист прибытия.

— Хотя… есть тут одна, что зовёт себя Гадой Зелёной. Но на полмира или на весь мир заявляет об этом — это ещё вопрос.

— Так где я могу её найти?

— А вы ей кто будете? Родственник? — заметила медсестра. — Посторонним не положено.

— Я — участковый. Надо заметить, уполномоченный полиции. Это, барышня, немало значит для следствия! — важно заявил Афанасий Петрович, стряхивая пыль с погона, который мог намекать сведущим людям о звании капитана. — А вы сейчас препятствуете следствию. Знаете, чем это грозит?

— Просветите-е-е, — прогундосила медсестра.

— Статья двести девяносто четвёртая уголовного кодекса, — спокойно добавил он. Запах больницы действительно расслаблял. — До двух лет. С потерей рабочего места. Потом вообще ни до каких старух не допустят. Вас. А меня — беспрепятственно.

Медсестра встрепенулась, ещё раз хлопнула ресницами:

— Да в шестой палате ваша седая Годзилла. Рядом с Хохмачём-Горбачёвым.

— Почему хохмачём? — только и спросил участковый.

— Так анекдоты целый день про Генсека рассказывает и обещает светлое будущее по пятницам.

Она махнула в сторону длинного коридора.

— Так бы сразу и сказал, что при исполнении. А то я тут всё принцев жду, а кольцо на руке не сразу заметишь, — пробубнила медсестра ему уже в спину.

В палате под цифрой «шесть» оказалось пусто. Только белая занавеска колыхалась, похожая на привидение. Петрович нервно передернул плечами. Неприятная ассоциация. Но потом заметил, что окно хоть и зарешёчено, форточка всё-таки приоткрыта. Ветерок колышет занавеску. Всего-навсего. Никакой мистики.

Мистика она там, где очки-лупы для лучшего зрения продают по цене телевизоров. «Маркетинг» называется. Он же современная мистика.

Пожилая техничка с ведром и шваброй панибратски хлопнула участкового по плечу. Рука у хиленькой бабульки оказалась неожиданно тяжелой. Петрович вздрогнул.

— Чего встал? — рявкнула старушка. — Твои все уже там, телевизор смотрят. А ты чего тут в стену пялишься? Или ещё укольчик хочешь?

— Не хочу я укольчиков, — на всякий случай обозначил Петрович.