Алпамыш
Шрифт:
Вот какой совет мы все тебе даем.
Чтобы горько нам не каяться потом,
Зятем ты возьми того батыра в дом.
Словом ты моим напрасно огорчен;
Мы у них в стране, — какой на них закон!
Видишь сам, что каждый их батыр — дракон.
Если тот батыр прискадет, раздражен,
Неужель тебе глаза не вырвет он?
Кто и чем тебе сумеет здесь помочь?
Калмык
у
отдай без размышленья дочь!..
Эти слова от Яртыбая услыхав, очень расстроился Байсары — и такое слово сказал:
— В жалком бренном теле как душа скорбит!
На чужбине я изведал гнет и стыд.
Дочери моей забуду ль скорбный вид?
Э, плохой совет мне, Яртыбай, даешь!
Дочь моя — тебе ль не младшая сестра?
Кости ты мои швырнул в огонь костра,
Злей, чем калмык
и
, ты в душу мне плюешь…
Я в Конграте был первейший меж старшин, —
Небосвод моих не пощадил седин —
На позор обрек он дочь мою, Барчин.
Сердце вниз упало на сорок аршин!
Слишком беспощаден ты, коварный рок!
Лучше в дни такие умереть не в срок!..
Так бы им сказать, но я не равен здесь,
Так бы поступить, но я бесправен здесь.
Помощи не вижу от своей родни.
Лучше бы не в срок я умер в эти дни!
Утром за ответом явятся они, —
Выбраться мне как из этой западни?
Дочь отдать нельзя, и отказать нельзя…
Не дают ответа родичи-друзья!
Желая узнать, какой совет дадут родичи ее отцу, Барчин подошла послушать. Услыхав, что Яртыбай сказал, видя, что и другие все, на сходе сидящие, согласны с ним, Ай-Барчин, отца своего пожалев, сказала такое слово:
— Голову терять не надо, бай-отец!
Ведь за всех ответил Яртыбай-мудрец!
Родичей своих узнал ты, наконец!
Ты их слов не слушай, даром слез не лей,
Ты себя, мой бедный дервиш, пожалей.
Сами пусть берут в зятья богатырей,
Собственных своих отдав им дочерей!
Горько так не плачь, отец любимый мой;
Знай, что я одна всех родичей храбрей!
Ты себе ступай, мой бай-отец, домой, —
Калмык
а
м ответить мне позволь самой,
За меня не бойся — я их не страшусь,
Слабой перед ними я не окажусь.
Праздничный наряд надену, причешусь…
Я поговорить с батырами гожусь!
Будет мой ответ на их слова толков.
Робким зайцем я не буду меж волков, —
Проучу, как надо, дерзких калмык
о
в!
Ты не огорчайся, бай-отец, будь тверд,—
Мной останешься доволен ты и горд…
От кого совета, бай-отец, ты ждешь?
Их ответ сердечный разве не хорош!
У таких вазиров, что ты почерпнешь?
Э, не плачь, отец, как бедный д
е
рвиш, ты, —
Знаю — за меня страданья терпишь ты!
Не горюй — ступай, мой бай-отец, домой,
Дома ты лицо свое от слез умой.
Дело разрешить мне предоставь самой!
Разве я отца родного не люблю?
Старости твоей, поверь, не оскорблю,—
Как мне жить прикажешь — так и поступлю
Хватит у меня и силы и ума,
Чтоб ответ батырам я дала сама!..
Услыхав эти слова от Барчин, десятитысячеюртный народ конгратский отстранился от нее: «Э, она, оказывается, тоже своевольна, чтоб ей молодой умереть! Слабый с сильным не связывается! Наговорит она батырам вздора всякого, из-за ее злосчастного нрава будет нам всем беда великая, — растопчут они нас! Если сама хочет им ответ давать, не боясь их гнева, пусть отъедет от нас, пусть говорит с ними в безлюдном месте!» — Так сказали конгратцы.
Сняв юрту Барчин со становища десятитысячеюртного народа конгратского, люди ее отнесли — и поставили на вершине уединенного холма.
На этом холме со своими девушками стала жить Барчин, в стороне от всего племени…
С восходом солнца поднялись девяносто батыров калмыцких, вышли из девяноста пещер Хагатанских гор — сели на коней и к полднику прибыли к юрте Байсары.
— Ну-ка, приезжий бай, как ты там решаешь? Одному из нас отдаешь дочь или всем сообща? Если одному отдать решил, то — кому?
Байсары говорит:
— Посовещались мы, подумали — года пересчитали. Вышел год нашей дочери годом мыши. [13]Ей четырнадцать лет. По нашему узбекскому закону так ведется: если достигла девушка четырнадцати лет, — зрелости своей рубежа, — сама она себе госпожой становится. Ее воля — в ее руке. Нашего совета не уважив, отделилась от нас наша дочь, юрту свою поставила на вершине того холма. Поезжайте к ней, пускай сама вам отвечает. Сама вам скажет — нам руки развяжет.