Чтение онлайн

— Ох! — вздохнул казак. — Не кудахтай! Разбрешутся бабы — спасу нет!

— Но ты уверен, что он будет преследовать меня все время? Это связано с тем событием?..

— Ладно. Ложись спать. Утро вечера мудренее.

Он отвернулся и замолк, не выпуская из рук ружья, заряженного особой пулей.

Но Анжелика никак не могла уснуть. Скачка под палящим солнцем, мысли о странных и страшных силах, вторгшихся в ее жизнь, подозрение, что все путешествие напрасно, что она снова стала игрушкой в чьих-то руках — все это было слишком. Она проворочалась до утра, и уже под пенье птиц забылась не надолго тревожным, полным сновидениями сном.

Утро было чудесным. Но Анжелика, мучимая сомнениями и головной болью, не замечала этого. Куда они едут? Что их ждет? Что написано на маленьком кусочке шелка, за которым устроили такую охоту поляки?

Бледный, с синими тенями вокруг глаз Мигулин, покусывая губы, снимал с головы окровавленную, заскорузлую повязку. Вчера ее не было видно из-под шапки. Повязка присохла, казак осторожно подергал ее, подавил стон и стал тщательно, дюйм за дюймом отщипывать, отдирать. Капля крови выкатилась из-под его пальцев и скользнула мимо уха по щеке.

— Ты ранен? — встревожилась Анжелика.

— Да так. Это еще татары достали… — досадливо отвернулся казак.

«О боже! Какая я несчастная, — подумала Анжелика. — Сколько людей умерло из-за меня!.. Ради чего? Но ведь я не хотела этого…» Первой жертвой стала старая колдунья, собиравшая в лесу травы. Ее повесили, заподозрив в краже детей, которых Анжелика, еще девчонка, увела с собой путешествовать». Может, это дух повешенной колдуньи преследует ее? Но если это так, то старая ведьма достаточно отомщена. Сколько людей, близких и дорогих Анжелике умерли в муках, умерли совсем молодыми… А она? Она обречена скитаться в поисках своего несчастного мужа… Мысли ее вернулись к слухам, что его видели в России, в Турции… Рекомендательное письмо!.. О, если это действительно дьявольская уловка маркиза де Помпона! Анжелика вскочила на ноги. Если это просто уловка, интрига министра, месть Анжелики будет ужасна… Она вернется в Париж и — черт с ним! — отдастся королю. Но в качестве платы она потребует голову этого мерзавца Помпона. Она устроит представление для всего Парижа. Горожане посмотрят, как с господина министра живьем сдерут его мерзкую, вонючую шкуру!..

— Да, довели они тебя… — покачал головой Мигулин.

Анжелика опомнилась. Она металась по вершине холма и разговаривала сама с собой. Но Мигулин?!

— Ты понимаешь по-французски?..

— Очень мало, — пожал плечами казак. — Так… «Мерси, пардон»…

— И… ты понимал все, о чем мы говорили с графом? — спросила Анжелика, чувствуя, как краска стыда заливает ее лицо и шею.

— Да как тебе сказать… — уклонился казак. — Не об этом сейчас забота. Надумала ты, что дальше делать будем?

— Да… — тихо сказала Анжелика, опускаясь на попону. — Я еду в Турцию. Пока есть хоть капля надежды, я буду искать своего мужа.

— Тогда вставай, пора седлать, — нахмурясь, сказал казак. Он скомкал снятую с головы, бурую от засохшей крови тряпицу, вытер ею кровавый след на щеке, и, видимо, чтобы развеселить и подбодрить Анжелику, усмехнулся. — Вот досталась кому-то жинка. Не дай бог, чтоб моя за мною так бегала да следила.

Еще двое суток ехали они степью, давая себе и лошадям самый короткий отдых. Преследования не было. Поляки не решались забираться в эти земли, а встречи с казаками Дорошенко и татарами путники счастливо избежали. На третий день Анжелика заметила впереди дымы. Веселее пошли, учуяв близкую воду, лошади.

— Что там?

— Чертомлыкская Сечь, — ответил Мигулин.

Не доезжая до поселения, в овражке он обмотал лицо Анжелики своей грязной, окровавленной повязкой, так что виден остался лишь один глаз, и дважды провел грязным пальцем у нее под носом:

— Нехай думают, что у хлопца усы отрастают…

— Отчего бы мне не въехать в эту деревню так, как есть? Этот маскарад обязателен? — брезгливо выпятила губы Анжелика.

— Обязателен, — твердо ответил казак. — Баб в Сечь не пускают. Да гляди шапку не снимай и глазами особо не стреляй. Придурись хворой или раненой. А то… Тут тебе балов устраивать не будут. Главное — молчи и с седла не слезай.

Чертомлыкская Сечь того времени представляла собой небольшую крепость на острове в устье реки Чертомлык при впадении протоки Прогной в реку Скарбную. Со стороны степи, с Сумской стороны и со стороны речки Базавлук Сечь укрывалась высоким, в шесть сажен земляным валом, из палей и бойниц которого глядели на степь несколько пушек. Центром укрепленной линии здесь была высокая башня, тоже изрешеченная бойницами для пушечной стрельбы. От устья Чертомлыка и от реки Скарбной, которая текла позади городка возле самого рва, укреплением служили еще и деревянные коши, насыпанные землей. Там же в валу были сделаны восемь «форток» — проходов, достаточных, чтобы один человек мог пройти и пронести сосуд с водой — мера на случай длительной осады. Всего же укрепления растянулись сажен на девятьсот.

Мигулин и Анжелика проехали узким перешейком меж Прогноем и Чертомлыком к воротам, совершенно незаметным под высокой башней. Здесь Мигулин обменялся несколькими фразами с караульными, видимо, знакомыми ему казаками, и путников беспрепятственно пустили внутрь.

Поселение было еще беднее и неряшливее того пограничного городка, из которого Анжелике удалось бежать. Вокруг широкой площади стояло несколько деревянных домов, крытых камышом, но с дырами вместо дверей и окон, чем дальше от площади, тем дома становились ниже, чернее, закопченнее, местами над землей торчала одна бесцветно-серая камышовая крыша, Удивительным было невероятное для такого маленького поселения количество шинков. Анжелика, наблюдавшая за всем сквозь полуприкрытые ресницы, насчитала их несколько десятков. Запах дыма, смолы, рыбы и устойчивый водочный перегар были столь густы, что казалось возможным потрогать их руками.

Меж шинков и на площади нескончаемо и буйно тянулось странное переплетение пьянки и торга. Яркие восточные ткани, золотые и серебрянные кубки, сбруя валялись прямо на земле, на конском навозе, передвигаемые, меняемые, пропиваемые. Сушеная рыба была обсыпана недозрелой вишней. Где-то вяло бренчали музыканты. Звуков не было слышно из-за сплошного пьяного гула. Закопченные, полуодетые, усатые люди пили, пели, орали, плясали, пьяно целовались, короче, вели себя совершенно непринужденно. Богатое шитье сочеталось с грязными лохмотьями. Обрывки немецких, турецких, польских фраз доносились из общего шума, подобного морскому прибою.

Мигулин признал кого-то среди сидящих под стеною шинка казаков и, свешиваясь с седла, расспрашивал. Собеседник его, подстриженный в кружок молодой усатый воин, одетый в изорванную рубаху и ярко-синие бархатные шаровары, отвечал усмешливо и равнодушно. Сосед его, могучего сложения детина с пеной на губах, смотрел остановившимся взором прямо перед собой и изредка поводил рукой, будто отгонял от лица комаров.

— А наши, донские зараз на Сечи есть?

— Та трохи е, — отвечал усатый. — Стенькины хлопцы.