Чтение онлайн

Леонтиск закричал, дернулся и проснулся. Над ним склонилось освещенное глубокими сочувствующими глазами лицо женщины средних лет.

– Тихо, тихо! – мягко сказала она, продолжая чуткими жесткими пальцами исследовать его покрытые синяками бока. – Успокойся, ты в безопасности. И не дергайся, мне нужно разобраться, что творится с твоими ребрами.

Несколько мгновений Леонтиск, все еще находясь во власти кошмара, непонимающе смотрел на нее. Затем ощущение реальности вытеснило из сознания навеянный сном ужас, а сердце, бешено колотившееся в груди, начало успокаиваться.

– Ребро сломано только одно, – разлепил спекшиеся губы молодой воин.

– Какое же? – голос женщины был глубоким и полным сострадания.

– Вот это, – юный воин осторожно, не дотрагиваясь, потянулся к сизо-бордовой опухоли, и тут замер, наконец заметив некую весьма выдающуюся деталь. Он лежал абсолютно обнаженный, и его мужской орган, налившись кровью и обретя деревянную твердость, выпрямился во весь гордый рост в неприличной близости от ладони женщины. Молниеносным движением Леонтиск схватил край покрывала и прикрыл восставшую мужскую «гордость». От стыда он закрыл глаза и почувствовал, что заливается краской.

– Я… извиняюсь… – зачем-то выдавил он.

– Ах, полноте, голубок, – в голосе женщины не было ни тени насмешки. – Не нужно меня стесняться, я целительница, и перевидела в жизни больше голых мужчин, чем иная портовая девка.

– Целительница? – все еще смущенно повторил он за ней, приоткрывая один глаз.

– Именно. Младшая жрица из храма Асклепия. Я здесь для того, чтобы осмотреть твои ссадины, юноша, и помочь, насколько это возможно. Но ты, как видно, и сам знаешь толк в медицине – не каждый сможет определить, какое из травмированных ребер у него сломано.

– Боюсь, мои познания в медицине неглубоки, и касаются лишь ран и переломов, – спасибо армейским лекарям-костоправам, что соблаговолили научить. – Леонтиск с ненавистью поглядел на свой изуродованный бок. – Что касается остального… Заурядная желудочная хворь, например, может изолировать меня от людей дня на три.

– О, клянусь Панакеей, с желудком нужно обращаться бережно, тщательно выбирать то, что употребляешь в пищу. Неразборчиво брошенное в котел мясо одного-единственного больного животного может вызвать эпидемию в целом городе или армейском лагере.

– Ха, слышали бы это наши спартанские фрурархи-интенданты! Они постоянно повторяют, что солдат должен есть все, включая песок и камни!

– Н-да. Не удивительно, что солдат чаще выкашивают утробные хвори, чем неприятель. А ну, перевернись на спину.

– Больно. Лучше я поднимусь.

Сын стратега встал у кровати, прижимая к паху свернутое в бесформенный ком покрывало. Жрица, притворившись, что не замечает этого, продолжала изучать покрывавшие его тело синяки, ссадины и раны. Следующую половину часа она смазывала поврежденные места остро пахнущей травами едкой мазью и накладывала повязки. Леонтиск молча, как подобает выпускнику агелы, терпел боль и жжение. Честно говоря, сон не принес ему большого утешения. Напротив, молодой воин чувствовал себя совершенно разбитым, боль и слабость воспользовались этим отдыхом, чтобы полностью захватить его измученное тело.

За окном стоял сумрачный афинский вечер. Небо, впрочем, было безоблачным, и умирающий алый костер заката окрасил стену над постелью полосато-багровым. В раскрытое окно струился зимней сыростью тяжелый густой воздух. Мистическое очарование этой картины нарушал только раздающийся откуда-то сбоку громкий, перемежающийся звонкими взрывами смеха щебет двух девиц. Все органы чувств Леонтиска, угнетенные на протяжении десяти дней удушливой обстановкой подземелья, неистово всасывали краски, звуки и запахи свободы. Это было сродни опьянению от вина.

Однако жестокая память не позволила Леонтиску долго упиваться этим восхитительным ощущением. Он вспомнил, что жизнь Эврипонтидов все еще находится в опасности, и бездействие каждый час эту опасность умножает. Великие боги, сколько времени потеряно! Позыв к активным действиям на мгновенье прорвал путы болезненной вялости. Леонтиск с досадой посмотрел на целительницу, бинтовавшую в этот момент его колено.

– Долго еще? – он постарался изгнать из голоса охватившее его нетерпение, что удалось не вполне.

– Еще чуть-чуть, – она старательно обматывала его ногу широкими витками полотна. – Торопишься куда-то, голубок?

– Да… то есть… не знаю. Не подскажешь ли, любезная матрона, сколько я проспал?

– Сутки с лишним, – она качнула высокой прической. – Ты был так измучен…

– Сутки, о, боги! – сердце екнуло в груди Леонтиска. – Хм, а, случайно, никто не выражал желания встретиться со мной?

– Тебе совершенно ни к чему, юноша, разговаривать со мной намеками. – Жрица затянула повязку на колене последним узлом, подняла взгляд. – Я и моя сестра Ларида, управляющая этим доходным домом, очень многим обязаны господину Терамену Каллатиду. Он доверяет нам конфиденциальные дела, и тебя мы принимаем тоже по его просьбе.

Она улыбнулась, искренне и дружелюбно.

– Ты ведь спрашивал про господина Терамена, не так ли? Так вот, он здесь и ждет, когда я закончу тебя латать.

– Великие боги! – взволновался Леонтиск. – Терамен здесь! Так что ж мы тут время теряем? Проведи меня к нему, немедленно!

Он поймал себя на том, что, позабыв о своем обнаженном естестве, размахивает руками, и торопливо вернул простыню на прежнее место.

Целительница кивнула.

– Перевязка закончена и теперь твоим ранам лучшие лекари покой и Хронос. Не мешало бы, тебя, конечно, искупать…

– В Аид купанье! Нет времени!

– Это так, к сожалению. Сейчас тебе принесут одежду и проводят. Прощай и всего хорошего, юный воин. Да хранит тебя Асклепий.

Четверть часа спустя, нервно расправляя на груди складки безупречно белого хитона, Леонтиск шагал по коридору вслед за молчаливым пожилым рабом-каппадокийцем. Коридор был серым, плохо освещенным и поневоле напомнил Леонтиску мрачные и сырые туннели, в которых ему пришлось вчера спасаться от преследователей. Впрочем, дверь, которой коридор заканчивался, разительно с ним дисгармонировала: дубовая, лакированная, с круглыми медными умбонами, она уместнее выглядела бы на парадном крыльце какого-нибудь совсем не бедного купеческого особняка.