Беглец
Шрифт:
Ничего, разберусь, когда придет время!
Я улыбнулся и спрятал листок с адресом в карман.
Тем временем ворон расправил длинные крылья и нетерпеливо каркнул.
— Ты прав, нам пора, — улыбнулся я. — Пойдёшь со мной или сам доберёшься?
Вместо ответа ворон тяжело взлетел со скамейки и уселся мне на плечо, крепко вцепившись когтями в ткань куртки. Наверное, поленился снова лететь через магическое пространство.
Вместе мы подошли к калитке, и я снова нажал кнопку.
Когда ворчливый невидимый голос задал свой единственный вопрос, я уверенно ответил:
— В одиннадцатый кабинет.
Калитка запищала, я толкнул ее, и она открылась.
Конечно, ни в какой одиннадцатый кабинет я не собирался. Мне нужна была только входная дверь.
Неся ворона на плече, я неторопливо поднялся по ступеням и взялся за дверную ручку. Зажмурился, потянул дверь на себя и шагнул в темноту.
Глава 23
— Может, глоточек для спокойствия нервов, ваше сиятельство? — дружески предложил мне швейцар.
В нашем спектакле он играл дворника, поэтому был в холщовом фартуке с большим карманом и медной бляхой на груди. Из этого-то кармана швейцар и вытащил плоскую фляжку и протянул ее мне.
Сегодня был день премьеры.
До начала спектакля оставалось десять минут.
А пока мы стояли за кулисами и слушали, как публика с шумом заполняет зрительный зал. Хлопанье дверей, шаги и голоса зрителей напоминали приближающийся шторм.
По счастью, я слишком устал, чтобы волноваться, и думал только о том, что ни за что в жизни не соглашусь быть артистом.
Господин Марио Кастеллано совсем загонял нас.
Перед премьерой он как будто сорвался с цепи. Бесконечно прогонял одни и те же сцены, заставляя нас повторять слова и движения.
— Не верю! — кричал он, подпрыгивая в режиссерском кресле. — Не верю! Донна ступида, все сначала!
Сцены из пьесы преследовали нас даже в ночных кошмарах. А режиссер все был недоволен.
Стоя за кулисой, я слышал, как хлопают сиденья кресел в зрительном зале. Я не смог удержаться, потянул на себя краешек тяжелого полотна и осторожно выглянул.
Зрительный зал старого театра был полон. Даже в проходах стояли люди.
Мне показалось, что все они смотрят на сцену.
У меня загружилась голова, а к горлу подкатил жесткий комок. Швейцар схватил меня за рукав и потянул назад.
— Лучше не смотрите в зал, ваше сиятельство, — посоветовал он. — Только волноваться будете. Может, все-таки хлебнете?
Он снова протянул мне фляжку.
Но я отрицательно покачал головой.
— Где, чертова луна? — раздался позади нас перепуганный вопль режиссера. — Она уже должна висеть над сценой. Болваны, немедленно опускайте луну!
Я вздрогнул от неожиданности.
Мимо нас, громко топая сапогами, пробежал рабочий сцены. Глаза его были вытаращены, на лбу блестели капли пота.
— Луну заело, — на бегу сообщил он нам, и скрылся в лабиринте закулисья.
К нам подошли Екатерина Муромцева и Лиза. Они гримировались вместе. Лиза была бледной от волнения, а Муромцева держала ее за руку.
Глядя на свою девушку, я подумал, что ей сейчас сложнее, чем мне. Ведь это она сочинила пьесу. Она придумала каждую сцену и написала каждое слово диалога.
А что, если пьеса не понравится зрителям?
Я обнял Лизу за плечи, и она встревоженно посмотрела на меня.
— Я волнуюсь, Саша.
— Это к лучшему, — успокоил наш швейцар. — Перед премьерой и нужно волноваться. Тогда все пройдет как надо.
— Все будет хорошо, — улыбнулась Муромцева.
Но глаза ее оставались серьезными.
А публика в зале рокотала, как грозное предштормовое море. Мне показалось, что даже люстры качаются от этого рокота, и по складкам кулис прыгают пятна света и тени.
А затем раздался хриплый тревожный звон.
— Второй звонок, — многозначительно сказал швейцар. — Через пять минут начнём.
— Вы хотите свести меня в могилу? — снова долетел до нас крик Кастеллано. — Если через минуту проклятая луна не будет на месте, клянусь всеми святыми, я возьму шпагу и нарублю из вас фарш для болонских колбасок. Смажьте тросы и тяните сильнее, олухи!
— Хорошая примета, — весело рассмеялся Спиридон Ковшин, подходя к нам. — Если за пять минут до спектакля что-то идет не так, значит, сам спектакль пройдет гладко. Волнуетесь, Александр Васильевич?
— Немного, — признал я.
— Это хорошо, — кивком подтвердил Ковшин слова швейцара. — Только не вздумайте никому желать удачной премьеры. Хуже ничего не придумаешь. У нас говорят «ни пуха, ни пера». А отвечать нужно: — К черту!
— А кто такой черт? — заинтересовался я.
— Не знаю, — пожал плечами Ковшин. — Какое-то древнее существо. Дайте руку, Александр Васильевич.
Я с удивлением протянул ему ладонь и почувствовал укол.
— Что вы делаете? — спросил я, отдергивая руку.
Ковшин с улыбкой показал мне спрятанную в его кулаке канцелярскую кнопку.
— Уколол вас. Это поможет вам не волноваться.
— Тоже примета? — с сомнением спросил я.
Но Спиридон уверенно кивнул.
— Примета, и очень важная.
— А можно и меня уколоть? — попросила Лиза.
Ее голос жалобно дрогнул.
— Конечно, — успокоила ее Муромцева и достала из воротника своего платья булавку.
— Ай! — вскрикнула Лиза, и на ее указательном пальце выступила капелька крови.