Чтение онлайн

– Эту хитрость я знаю, - сказал Добрыня, поднимая чарку за помин боярина. – Волхвы берут черную воду на болотах, а та вода горючая. Стоит только бросить искру, как облитый ею человек превращается в факел.

Никто воеводе не возразил, и за ушедшего в страну Вырай боярина Верещагу выпили с горестью. Похоже, последним из новгородской старшины ушёл он туда, потому что, говорят, печальникам нового бога закрыта дорога в посмертную обитель предков. Совсем в другую страну будут попадать те печальники, прямо пред светлы очи нового бога, и тот будет одаривать каждого по его трудам земным. А страны Вырай конечно жаль. Боярин Вышеслав эти слова ляпнул во хмелю. Уж коли принял от нового бога благословение, то что же о старых богах вспоминать. Зря травить сердце, и своё, и чужое. На боярина Вышеслава шикнули со всех сторон, и он примолк, растерянно хлопая куцыми ресницами.

На служек греческого бога смотрели с опаской - и сами жуковаты, и одежда на них черна, и бороды коротковаты. У волхвов-то бороды чёсаны до пояса. И говорят служки непонятно. Даже если говорят славянским языком, то всё равно темно.

Воевода Добрыня хоть и скалит привычно зубы, но глазами на христовых служек косит недоверчиво. И пир вышел скучноватый. Хотя выпили немало, но языки не шевелятся во рту, а если шевелятся, то не в ту сторону, как у того же боярина Глота, чтоб ему подавиться куском мяса.

– Не Перунов это сын, а Ладомиров - по волосьям видно.

Хабар смолчал, поскольку в спор ему ныне вступать не с руки, а ободренный его молчанием Глот продолжал гнуть своё.

– А вы поставьте двух Хабаровых внуков рядом и убедитесь сами. И ещё убедитесь, что не по правде рассудил князь Владимир, когда по наущению Перуновых волхвов отдал земли боярина Збыслава Милавиному приблуду. Тот княжий промах ещё обернётся Новгороду бедою - от волчьего семени ничего доброго взрасти не может.

Тут уж боярин Хабар не стерпел Глотова охальства, хотя и не стал его брать за грудки:

– Слова твои пустые, боярин, а лучшее доказательство этому то, что принял новый бог моего внука в свои печальники. А накануне мой внук Яромир, сын Збыслава, выложил на столе имя этого бога. Из-за явленного знака я и пошёл в христовы печальники, не стал противиться высшей воле.

– Что ещё за знаки?
– прищурился Добрыня.
– Темно говоришь, боярин.

– Я тех знаков не помню, - смутился Хабар.
– Но внук говорит - имя божье.

Слова Хабара повергли всех присутствующих в смятение. Прежде знаки разбирали лишь Перуновы волхвы, а тут - ребёнок, которому исполнилось от силы десять лет. То ли хитрит Хабар, то ли в запале ляпнул несуразное.

Мало кто поверил Хабару, а Глот этому недоверию рад:

– Нет правды в словах боярина, а значит, и за внуком его правды нет.

– А вот и есть правда, - взвился от всеобщего недоверия Хабар.
– Пусть воевода и христовы служки рассудят, что было изображено теми знаками.

Последнее слово, как водится, остаётся за воеводой, и Добрыня не обманул ожиданий:

– Быть посему. Если малой имя греческого бога выложит на наших глазах, то ныне же кликнем его боярином и отдадим в его руки Збыславову вотчину целиком, а если нет, то не взыщи, боярин Хабар, все эти земли отойдут в руки Глота, он Збыславу хоть и дальний, но родович.

Хабар и не рад уже, что сглупа ввязался в спор. Малой-то, может, забыл давно те знаки или перепутал чего. Чёрные греческие гавраны непременно заметят его промашку и отыграются на Яромире за глупую его мать Милаву и младшего брата Владимира. Пока мечники ездили за Яромиром в усадьбу, Хабар потел в сомнениях, но виду не подавал. И без того боярин Глот захлёбывался торжеством, как горький питух мёдом. И иные-прочие бояре посмеивались над Хабаром, ждали его падения. Многих удивляло, что древлянский леший, никому прежде не дававший спуску, не учинил сразу спрос Хабару за дочь. Хотя стерва в волчье шкуре того стоила. Рассказывали, что там, на площади, она посекла едва ли не до смерти двух Добрыниных дружинников, прежде чем её удалось свалить с коня. Но очень может быть, что воевода по известному своему хитроумию ждал повод, чтобы расквитаться с боярином, не нарушая при этом привычного ряда. Совсем уж без повода нельзя казнить человека. Перунова вера или христова, но без правды жить нельзя.

Малой Яромир, привезённый в Детинец, старшины не испугался, на вопросы Добрыни отвечал бойко и складно и так же складно разложил по столу свои щепочки, зыркая при этом во все стороны смышлёными глазами.

– Так оно и есть, - сказал к всеобщему изумлению грек Никодим.
– Буквы эти греческие и сложены верно - Иисус. Смышлёный у тебя внук, боярин Хабар, ему бы и далее учиться надо.

– Ну вот и учи, Никодим, - усмехнулся Добрыня, - боярина Яромира, сына Збыслава, ныне вступившего в права своего отца. Я в своём слове твёрд.

Боярина Глота едва удар не хватил после таких воеводиных речей. Да что же это делается, ну нет никакой управы на Хабара - то Перун ему ворожил, а ныне греческий бог встал на его сторону. Збыславовы земли - лакомый кусок, боярин Глот их засеял по весне, а теперь, выходит, отдай урожай неведомо кому?

– Урожай соберёшь, - возвысил голос Добрыня.
– А с усадеб ближней и дальней съезжай немедля, боярин Глот. А станешь перечить моему слову, так я тебе учиню строгий спрос.

И никто не посочувствовал толстому боярину в его прорухе - сам напросился на воеводин суд и условия принял, так чего же теперь брызгать слюной. Но Хабар-то, конечно, хват и внука такого же вырастил, тоже, видать, не выпустит из рук ни своего, ни чужого.

И долго ещё, расходясь по домам, судачили бояре о порухе Глотовой и удаче Хабаровой, а всё не могли взять в толк, с чего это Добрыня так удружил боярину Яромиру?

Хабар уже собирался распрощаться с хозяином, но был оставлен воеводой для тихого разговора. Добрыня даже губы в усмешке перестал гнуть, а сидел у стола нахохленным сычем да студил гостю сердце синими ледяными глазами.

– А если не знак, выложенный внуком, пошёл бы с Перуновыми ближниками?

– Не пошёл бы, воевода, потому как звали они на дело гиблое и кровавое.

– Кровью тебя не испугаешь, Хабар, - продолжал гнуть своё Добрыня.
– А выигрыш был велик - дед Великого князя.

Эти слова древлянский леший произнёс без усмешки, словно верил, что сонная дурь волхвов могла обернуться явью.
– Когда кровь льётся с прибытком, это одно, а коли замятня пойдёт по всем землям, то от этого только разорение. Старшина начнет городить на свой лад. По иным землям уже не пройдешь ни ладьей, ни обозом всякому поклонишься. Какой князь с пятилетнего ребёнка - волхвы бы из-за его спины рядили к ущемлению прав боярства.