Чтение онлайн

– Нельзя спрашивать с сына за отцовские или материнские грехи, это ни его ответ.

– И с этого волчонка тоже нельзя?
– указал Глот на Владимира.

– Нельзя.

– Великий князь, даром что ныне он вашей веры, этого малого удушит, не станет подле себя терпеть волчье семя, - Глот зло плюнул себе под ноги.
– Так ты и князю скажешь, что это грех?

– Скажу, - упрямо повторил Прокопий.
– А за убиенного младенца спрос на небе одинаковый, что с простого человека, что с Великого князя.

– А с боярина спрос, как с холопа?
– не поверил Глот.

– Все люди - люди. Все от Адама и Евы ведут свой род.

Боярин Глот вздумал было вспылить на эти неразумные слова, но по случаю невыносимой жары лишь махнул рукой:

– Если начнешь равнять холопа с боярином, то недолго ты заживёшься в наших землях, Прокопий.

– А я не равняю. Каждый за своё ответит перед Богом: один - за боярское, другой - за холопье, но в ответе все равны.

– А с Хабаровой дочери спрос будет?

– Будет. Грех язычества - страшный грех. И ответ за этот грех тоже страшный.

– Ну, хоть тут мне греческий бог угодил, - засмеялся боярин Глот.
– А я уж думал, что уйдёт потаскуха от ответа.

– Будешь срамить меня, боярин - зенки выцарапаю, - отозвалась Милава со своего места.
– Не посмотрю что стар и головой сед.

Глот только хмыкнул и покачал головой:

– Вот, Прокопий, с какими жёнками тебе придётся иметь дело - огонь, а не жёнки. Сгоришь ты рядом с ними синим пламенем в той самой геенне огненной, о которой помянул недавно.

И пока Прокопий обмахивал себя крестом, Глот крикнул своим, чтобы чалили к берегу. Наступил самый тяжёлый момент путешествия - волок. Уж тут не просто взопреешь, на воду изойдёшь. Разве что подсобят добрые молодцы, которые кормятся на тех волоках.

Глот велел разводить костры - захотелось горяченького. А Кисляя отправил за подмогой - пусть растрясёт дурь неслух, в следующий раз не будет пропускать мимо ушей боярское слово. Ладья у Глота не из самых больших, на пятьдесят гребцов, а потому и волок не так уж страшен. Разве что товаром малость перегрузил ладью боярин, потому и заскребла она дно, далеко не дотянув до нужного места. Вот где жадность выходит боком. Хотя дело-то скорее не в жадности, а в суши, что стоит уже более месяца над славянскими землями, и от этой суши здорово спала вода в реке Волхов.

К удивлению Глота, Кисель обернулся ещё до темна. И не один заявился, а с тремя десятками ражих смердов, которые сноровисто взялись за дело по вечернему холодку. Старшим был разноглазый молодец, которому по статям в самый раз ходить в мечниках. И в работе удал - по всему видно, что не первую ладью переносит на плечах.

– Тут озерцо далее, - сказал разноглазый.
– Ты, боярин, тем озерцом пройдёшь часть пути, а мы тебя там встретим.

В это озерцо ладья скользнула удачно, но Глот решил не спешить и сделать передых до утра. Далее трудов непочатый край, а гребцы уже изрядно повыдохлось.

– Иди ко мне на службу, - предложил боярин разноглазому.- Мои мечники, сам видишь, справны.

– Нет, боярин, мы при деле и с трудов своих хорошо кормимся.

Если судить по той плате, что содрали с Глота, то искать лучшей доли этому молодцу действительно смысла нет.

– Где-то я тебя видел, - почесал затылок Кисель.
– А где, припомнить не могу.

– Так здесь и видел, - рассмеялся разноглазый.
– Небось не первый раз идёшь в Киев.

И зыркнул глазами на Милаву. Но то, что для христова служки грех, простому смерду не поставишь в вину.

А ночь прошла спокойно, измаявшиеся гребцы спали как убитые, и сам боярин Глот тоже не отставал от них в добром деле. Но с первыми лучами солнца его разбудил Кисель:

– Вспомнил я, боярин, где видел этого смерда - в Рюриковом городище, на пиру у князя Владимира, лет десять тому назад.

– Совсем спятил с ума, - Глот сердито сплюнул в прогорающий костёр.
– Кто бы пустил лапотника в городище?

– Да не лапотник он, - возразил Кисель.
– Белый Волк.

И чтобы этому дурню чуть раньше вспомнить, а тут боярин Глот и рта не успел открыть, как вывалили на берег озерца одетые в бронь конники, а поверх доспехов - волчьи шнуры, о которых Кисель только что вспомнил. Глотовы дружинники сунулись было к мечам и лукам, но их пугнули стрелами из кустов.

– Не блажи, боярин, - сказал рыжеволосый конник, в котором Глот без труда признал воеводу Ладомира: - Моих против твоих вчетверо больше.

Может, и приврал Волк Перунов, но Глотовы мечники на берегу озерца как на ладони, и Ладомировым бить их из зарослей куда сподручнее.

Разноглазый Пересвет ощерился в лицо боярину:

– Облегчим тебе работу на волоках, Глот, заберём часть товара.

И нагло принялся осматривать чужие тюки. От той наглости и не стерпел, боярин, хотя в его положении лучше было промолчать:

– Так-то ныне воеводы служат Великому князю - трясут по чём зря новгородских бояр.

Ладомир в ответ оскалил зубы и махнул своим, чтобы грузили товар:

– Не взыщи, боярин, добро твоё пойдет на благое дело, в пользу славянских богов. А князю Владимиру скажи, что Белые Волки не служат переметчикам, предавшим веру отцов. И ещё скажи, что побил я дружинников боярина Борислава на радимицких землях, которые вздумали разорять Перуновы святилища, а самого боярина повесил в Дубняке. Так что пусть шлёт другого воеводу к радимичам.

Обида переполняла сердце Глота, но после этих слов перечить Волкам расхотелось. Уйдёт добро - новое наживётся со временем тяжкими трудами, а возьмут жизнь – новую никто не даст, ни старые славянские боги, ни новый бог греческий.

Милава ещё подсыпала соли на Глотовы раны, поклонившись с возка:

– Спасибо за заботу, боярин. За твою доброту тебе ещё воздаст новый бог, но и старые боги, как видишь, тебя не забывают. И чернеца твоего я тоже не забыла, не раз ещё он меня помянет с благодарностью.