Чтение онлайн

Этим эмиссаром оказался гамбургский банкир еврейского происхождения Сигизмунд Жан Батист Ден, оказывавший услуги Карлу Юхану в его бытность французским проконсулом в Ганзе. Ден вошёл в круг доверенных лиц маршала через упомянутую выше графиню Паппенгейм, дочь Харденберга, с которой князь Понте-Корво близко познакомился в Ансбахе и постоянно поддерживал контакт, уже будучи шведским престолонаследником. Кстати, Ден использовался Карлом Юханом и в неудачных переговорах в ноябре 1813 года с Даву, и в Кильских переговорах с датчанами, и в некоторых других конфиденциальных делах. Весной 1814 года Ден появился в Бельгии с рекомендательным письмом графини Паппенгейм, составленным, по словам Хёйера, в таких игривых выражениях, что любой человек, ознакомившийся с текстом, мог бы заподозрить, что между держателем письма и его автором существовали интимные отношения.

Летом в Мекленбурге, пока шведская армия грузилась в Ростоке на корабли, чтобы отправиться домой, Ден получил от Харденберга поручение вступить в контакт с Карлом Юханом и предложить ему начать двусторонние переговоры об уступке Померании. Ден застал наследного принца в Норвегии в Фреде- риксхалле, откуда он уже 27 сентября выехал в Вену — теперь по поручению принца.

Ден и Лёвенхъельм должны были, таким образом, вести параллельные переговоры с Харденбергом, причём официальный представитель Аёвенхъельм, в отличие от дипломата-любителя, об этом ничего не ведал. У Карла Юхана была маленькая слабость, которая вряд ли могла нравиться их исполнителям — это «перекрёстные миссии ». Впрочем, в данном случае эта «слабость » объяснялась вполне прозаично: в задачу Дена входило достижение с Харденбергом договорённости о том, чтобы от померанских денег некоторая толика перепала в личный карман престолонаследника! Согласно инструкции последнего, Ден, естественно, не должен был при этом забыть ни о себе, ни о Харденберге. Как всегда в подобных делах, Карл Юхан стоял в стороне, и всей практической стороной дела занимался его французский друг, теперь полковник шведской службы, Луи Мари де Кан.

Благоприятная для Швеции обстановка на Венском конгрессе омрачилась сначала противостоянием Пруссии и России с Австрией, Францией и Англией по польско-саксонскому вопросу. Разногласия грозили перейти в войну между бывшими союзниками. К январю 1815 года напряжённость в отношениях между конфликтующими сторонами была постепенно снята, но представитель Англии на конгрессе Кастлри (потом его сменил Веллингтон), поддержанный Меттернихом, решил теперь ущемить Швецию. Он дал указание своему послу в Стокгольме Торнтону предпринять недвусмысленный в пользу Дании демарш и объявить позицию Швеции относительно Дании несостоятельной и лишённой всякого юридического основания. Пруссия, почуявшая возможность весьма лёгкого приобретения Померании, молчала, как рыба. Поскольку Карл Юхан продолжал настаивать на своём, Торнтон прибег к недозволенному приёму и заявил, что Англия может отказаться от выплаты Швеции компенсации за Гваделупу. Лишиться целого миллиона фунтов стерлингов было не так легко, и Стокгольм втянулся в длинные утомительные переговоры с Лондоном. Оставалась, правда, Россия, но царь Александр был натурой «флюгерной». К тому же, как пишет немец Й. Фойк, нажим союзников на царя был таким сильным, что Александр I был вынужден идти на компромисс, чтобы не потерять, в частности, расположения Англии, особенно с учётом последовавших неожиданных событий во Франции — знаменитых 100 дней Наполеона.

Кастлри уехал домой, не проинформировав Лёвенхъельма о сути английского подхода. Лишь в конце февраля Веллингтон сообщил шведскому коллеге о том, какое поручение выполняет в Стокгольме Торнтон. Аёвенхъельм поспешил к царю, но Веллингтон, поддерживавший хорошие отношения с Нессельроде и Разумовским, опередил его. Единственное, что удалось сделать шведу, так это уговорить царя написать объяснительное письмо Карлу Юхану. Александр I в письме от 2 марта просил Карла Юхана ни о чём не беспокоиться, ибо независимо ни от каких обстоятельств, включая поддержку Дании Англией, он будет стоять на страже интересов Швеции. Карл Юхан в ответном письме написал царю: «Пусть Европа будет спокойной или возмущённой различными настроениями и принципами, пусть дела идут вперёд или наступает реакция, но первой потребностью моего сердца, первой мыслью в моей душе всегда будет желание никогда не отделять мои интересы от интересов Вашего Императорского Величества».

Давление на царя, о котором упоминает Фойк и за которым, по всей видимости, стояли его собственные советники, совпало по времени (7 марта) с получением известия о бегстве Наполеона с Эльбы и вылилось в нечто, со шведской точки зрения, несообразное. Александр I, отказавшийся дать указания Сухтелену в Стокгольм о поддержке демарша Торнтона, согласился к концу марта 1815 года подписать совместную с союзниками и Францией^) ноту «предупреждения» Лёвенхъельму, в которой содержалось требование к Швеции выполнить Кильские соглашения и уступить Дании Померанию и остров Рюген. Мало того, что среди подписантов должна была оказаться Франция, не имевшая к Килю абсолютно никакого отношения, но союзники пренебрегли по отношению к Швеции элементарными нормами порядочности. Формальным поводом для их коллективного демарша послужил меморандум Лёвенхъельма по норвежско-померанскому вопросу, тайно вручённый каждому из них накануне. И вот они решили в такой форме коллективно отреагировать на секретно вручённый меморандум.

Братья Лёвенхъельмы (Густав также появился в Вене, чобы вести перговоры о шведском долге России) стали предпринимать лихорадочные действия, чтобы не допустить официального вручения коллективной ноты. Случись это — пропала поддержка России, и так ограниченная непримиримой позицией Англии; исчезла бы надежда получить компенсацию за расходы, понесённые Швецией во время норвежского похода, и компенсацию за переуступку Гваделупы. И всё это на фоне и без того тревожных и драматичных событий во Франции!

Между тем банкир Ден выяснил, что Харденберг стал отходить от своих обещаний покончить дело с Померанией тет-а-тет, и был вынужден рассказать обо всём К. Лёвенхъельму как человеку, который мог бы при поддержке царя довести начатое дело до конца. «Перекрёстная миссия » прекратила своё существование, и получился великолепный тандем, в котором дипломат отвечал за политику, а банкир — за финансы. Австрийская полиция попыталась удалить слишком актвного банкира из страны, но тот заявил, что находится под покровительством Харденберга, и полиция отстала. Царь Александр взял на себя роль посредника. Харденберг, зажатый со всех сторон в угол, стал тянуть время, придумывая предлоги типа того, что Пруссия не в состоянии уплатить за Померанию требуемой суммы, поскольку готовится в поход против Наполеона. Однако братьям Лёвенхъельмам в конечном итоге удалось уговорить Александра I отказаться от идеи коллективной ноты Швеции, и это уже было победой. Вслед за царём сняли свою подпись Фридрих Вильгельм, а потом и Меттерних. Ноту пришлось вручать в одиночку представителю Англии, но она для Швеции уже не имела такого глобального значения.

В итоге вопрос о Померании вернулся в прежнее — нулевое — состояние.

В Стокгольме Карлу Юхану пришлось сильно понервничать из-за отношений с Францией, которые у Швеции с ней так и не сложились. Престолонаследник, как нам уже известно, с неприязнью относился к режиму Людовика XVIII, а тот платил ему той же монетой. Дипломатические отношения между Стокгольмом и Парижем были заморожены: в шведской столице временным поверенным в делах оставался маркиз де Рюминьи (Rumigny), а в Париже — Э. Сигнёль. Вообще-то в Стокгольм должен был приехать французский посланник, известный литератор, виконт Рене Франсуа де Шатобриан (1769—1848), о котором мадам де Сталь восторженно писала Карлу Юхану: «Он слегка похож на меня, и Вы знаете, как такие характеры склонны любить Вас». Но любви не получилось: Шатобриан выступал как один из ярых поборников легитимизма и в своей брошюре «Бонапарты и Бурбоны» допустил несколько неприятных для шведского кронпринца аллюзий. Результатом стали возмущение Карла Юхана и отказ Шатобриану в агремане.

В самой Франции против Карла Юхана как одного из самых «нелегитимных» правителей Европы началась широкая кампания. Его поставили в один ряд с Й. Мюратом, королём Неаполя, и стали шуметь и требовать его удаления с серебряного трона172. Франция ввела на шведские товары, в частности, на железо неимоверно высокие пошлины и лишила истощённую страну чуть ли не единственных доходов. Не лучше обстояли дела и в других странах Европы, в частности, в Австрии и даже в окружении императора России. Его посол в Париже Поццо ди Борго открыто высказывал мнение о целесообразности очищения шведского трона от «нелегитимных» элементов.

В это же самое время Александр I, по просьбе свояченицы, королевы Фредерики, учредил опеку над её сыном принцем Густавом. И хотя царь в своём письме Карлу Юхану подчеркнул, что речь не идёт о поддержке им каких-либо династических претензий принца, а всё дело сводится лишь к чисто семейным его обязанностям, настроение Карла Юхана от этого не улучшилось.

Поэтому династийный вопрос занял чуть ли не главное место в повседневных заботах Карла Юхана. Так, приехав в Вену, К.А. Лёвенхъельм обнаружил, что во французских и немецко-прусских газетах началась кампания в пользу восстановления на шведском троне либо Густава IV Адольфа, либо его сына. Ходили также слухи о том, что для сына свергнутого короля, принца Густава, готовится европейское княжество, и даже говорилось, что он станет князем Кракова. Нессельроде и Кастлри эти слухи опровергали, но Лёвенхъельм, кажется, им не верил. Скоро Лёвенхъельм от самого царя узнал, что союзники на самом деле планируют выделить для принца Густава какое-нибудь княжество, например Краковское. Александр I якобы этот план не поддержал, полагая, что лучше решить этот вопрос за счёт какого-нибудь княжества в Германии.