Чтение онлайн

За уборкой я и правда успокоился. Мы даже про петлю времени говорили мало. После пяти минут рассуждений перешли на истории из жизни. В основном, жаловались друг другу, как жестоко поступила с нами судьба и как окружающий мир перевернулся в последние дни, пока мы не общались.

Стёпка повторял мои чувства, в основе которых прочным фундаментом легла пустота.

Мы отдраили дом, проверяя Стёпкино мыло каждый пятнадцать минут. Сомерсет молчал. Вернулся Серый, на троих мы сообразили сухой обед. При старшем брате Стёпки разговоры о времени совсем ушли в небытие. И уже после обеда, под вечер, стащив из холодильника оставшиеся жестяные баночки колы, мы со Стёпкой перебрались на задний двор и вновь заговорили об аномалии.

К крыльцу примыкали две тахты, на них, попивая колу, мы рассматривали серое полотно вечернего неба и болтали на темы, которые другим показались бы либо историей Голливуда, либо бредом сумасшедших подростков.

– Ну и что, что они не написали, – говорит Стёпка. Его глаза закрыты под стёклами очков. – Даже если и не напишут, ну… куда деваться. Я сразу предположил, что спасение Андрюхи цель невыполнимая.

– Ты не понимаешь, – вздыхаю. – Я же теперь всю жизнь буду мучиться, гадая, что там с мелким. Бедняга. Ты представляешь. Всю жизнь в одном дне.

– Ну… если он не просыпается каждое утро в одном месте, то я бы ему даже позавидовал, – внезапно говорит Стёпка. – Ты представляешь, сколько всего можно сделать? Перед тобой неисследованная планета. Натворил делов, а завтра все уже забудут. Можно посетить все страны, изучить жизнь людей на планете.

– Если б ещё деньги на это иметь, – усмехаюсь я.

– Умный человек сможет несколько месяцев понаблюдать за банком, изучить каждый миллиметр, а потом утром ограбить, днём купить билет, вечером вылететь и в полночь быть в Америке. Ну и пусть, что у тебя утром все деньги исчезнут, ты своего добился.

– Да, но моего опарыша умным не назовёшь, – усмехаюсь я и гляжу на качели у изгороди, на которых любил качаться Андрюшка, когда мы приходили в гости к Стёпке.

– Так было до настоящего двадцать третьего июля. Зацикленность в одном дне быстро разовьёт его интеллект. Сам вспомни, как его изменили двадцать три пребывания в одном дне. Умно разговаривал?

– Как ботаник, – улыбаюсь я, и печаль вдруг толкает сердце.

– Ну вот. К тому же, в твоих руках бессмертие.

– Это неплохо, да, но мне кажется, что мелкий просыпается всё время в одной кровати, – отвечаю я. – Ну сам подумай, если его арестуют за ограбление банка, посадят за решётку. А утром всё вернётся на двадцать третье июля. Представь, как утром сокамерники удивятся. Откуда ни возьмись тут появляется новый мальчишка.

Стёпка какое-то время делает мелкие глотки колы, а потом говорит:

– Скорее всего, ты прав. Я бы это объяснил иначе. Постоянство пространства, вот как. Однозадачность матрицы пространства.

– Во! Точно! Я знаю слово матрица! – усмехаюсь я.

Стёпка выплёвывает смешок, приоткрывает один глаз и косится на меня.

– Не расстраивайся, – говорит он. – Главное, знать, что твой брат жив. А остальное… остальное – это лишь печаль от расставания.

– Да, – вздыхаю. – К тому же, остаются ещё подлые пять процентов.

Когда мы со Стёпкой расстаёмся, темнеет, а я стою на лужайке перед домом, оглядываюсь и говорю:

– Стёпка, а мы точно с тобой не психи?

Друг задумчиво заводит глаза, а потом говорит:

– До смерти мамы я бы сказал, что мы однозначно психи, но после её смерти, мне кажется, что вокруг всё неправильное. Я люблю думать логически, и раньше я знал, что такое смерть, и что ей не нужен пригласительный билет, но…

– Но одно дело знать, а другое – видеть её своими глазами, – перебиваю.

– Да, – кивает Стёпка. – Теперь мир кажется мне алогичным. Так что, моя теория – безобидная, по сравнению с ужасной жизнью.

Я задумываюсь.

– А знаешь, ты прав. Я даже готов отправиться в прошлое за своим братом. Я такой пустой, что не удивлюсь уже ничему и нисколько!

В тот вечер я ошибался.

Следующее утро будит меня настойчивым звонком в дверь. Я барахтаюсь в кровати словно черепашка, которую перевернули на спину. Иногда мне кажется, что во мне живёт злобный демон, преследующий единственную цель: запутать меня во сне. Я часто просыпаюсь в неестественных позах, когда левая рука ничего не чувствует, правую ногу пронзают миллионы иголок.

Надевая в спешке джинсы, путаюсь в них и падаю. Теперь мой разум уже проклинает звонившего. И колокольчик страха тренькает только на лестнице. Подождите, а я разве кого-то жду?

Неслышно проношусь мимо проёма в гостиную, в долю секунды оглядываю её. Никого. Ни матери, ни отца, который, понятное дело, на работе. В дверь ещё раз звонят, и я замираю, заставляя себя не дышать. Через кусок стены есть окно, в него я всегда смотрю, прежде чем открываю дверь. Мои шаги шепчут за угол, пальцы едва заметно отодвигают занавеску, а лаз планирует увидеть того Буратино в оранжевой кепке и круглых тёмных очках, но…

На пороге Серый. Он держит в руках какую-то коробку. Я облегчённо вздыхаю и открываю дверь.

Окинув мой голый торс, Сергей хмурится:

– Ты только проснулся.

– Ну да, – вяло тяну я, и пробираюсь в глубь кухни, хочу пить. Чего-нибудь сладкого и калорийного, пожалуйста.

Серый входит внутрь, и закрывает ногой дверь.

– Уже одиннадцать часов утра.

– Да, я люблю поспать, – равнодушно отвечаю, выбирая в холодильнике между апельсиновым и ананасовым соками.

– А мы со Стёпкой уже на ногах.

Я хватаю пакет с картинкой распиленного ананаса, и оборачиваюсь как раз в тот момент, когда Сергей ставит обёрнутую в грубую бумагу коробку на стол.

– Это мне? – удивляюсь я, отрывая губы от холодного напитка. Чтобы совершить последнее действие, пришлось приложить неплохую силу воли.

– А? Да, – растерянно кивает Серый.

Я смешливо хмурюсь.

– Ты мне даришь подарок?

– Я? Что? Нееет, – Серый смеётся и качает головой. – Эта штуковина стояла у тебя на пороге, судя по адресу и фамилии… Ты Артём Бреус?