Чтение онлайн

– Да, отсюда ваше 'интересное положение' как на ладони, - усмехнулся Лагиш, наконец перестав смущать её.
– Ивар передал, что этот Мишель чего-то требовал… На вашем месте, я бы выделил ему небольшую долю в доходе от Кавардийского баронства. Но язык он так и так не распустит: я позабочусь.

– Благодарю, Ваша светлость. Вы отнеслись ко мне с таким сочувствием…

– Пустое!
– он подошёл вплотную к Стефании, задал пару вопросов о её здоровье.

Госпожа Дартуа с улыбкой ответила, что всё в порядке, только устала лежать и ждать.

– Такова уж женская доля, - пожал плечами Лагиш.

Он уже собирался уходить, потянулся к руке, когда вдруг передумал и потянулся к её животу. Стефания не выразила ни малейшего недовольства, когда его пальцы коснулись ткани рубашки. Наоборот, она глубоко вздохнула, всем своим видом показывая, что не возражает. Да и зачем возражать, если это так приятно, тепло, то, чего ей хотелось все эти месяцы.

Ладонь Лагиша легла на живот целиком, скользнула дальше, на вершину вздымавшегося холма, и ниже, вплоть до придела приличий. В первый раз легко, потом с лёгким нажимом, поглаживая.

Решившись, Стефания на миг коснулась пальцами его ладони, сделав вид, что оправляет рубашку. Будто огнём обожгло. Дыхание вмиг участилось; внутри поселилась сладостная истома.

А герцог руку не убрал, продолжив гладить живот, наблюдая за реакцией госпожи Дартуа. Постепенно его действия вышли за грани морали: он позволил себе коснуться обнажённой кожи.

Стефания сама не понимала, что с ней происходит, поймала себя на том, что развязала завязки рубашки, практически полностью обнажив грудь. Покраснела и поспешила прикрыться. Совсем стыд потеряла: не мужчина, а она сама раздеться спешит. Беременная, которая рожать должна!

А внутри бесновались греховные желания, жажда новых прикосновений, того, чтобы его рука, которая замерла там, на её животе, под рубашкой, оказалась чуть ниже. Но герцог не собирался ни задирать подола, ни хотя бы дотронуться до бёдер. Предельно аккуратно, убрал руку, не задев ничего, кроме ткани, пожелал лёгких родов и удалился.

Госпожа Дартуа осталась же лежать и думать о случившемся. Прикрыв глаза, млела, стараясь удержать внутри тепло чужих пальцев. Она поняла, что только что испытала, но решила, что такого больше не повториться, потому что это противно морали и скатит её на дно.

Представила Ивара, вспомнила его поцелуи, обещания - вроде, отпустило. Спустя две недели Стефания произвела на свет девочку. Вопреки опасениям, роды выдались лёгкими, немало удивив повитуху. Госпожа Дартуа же не считала проведённые в потугах шесть часов малым сроком. Всё это время она пребывала в сознании, молилась и жаловалась суровой помощнице на то, что устала и больше не может. Но повитуха не обращала внимания на её стенания, отдавала короткие указания и попивала тёплый эль.

Подвергшись пристальному осмотру, дитя было признано здоровым и без следов сглаза. Наблюдавшей за процедурой Стефании, взмокшей, вымотанной родами, мерещилось, будто повитуха желала найти в младенце хоть какую-то червоточину. Госпожа Дартуа понимала, что всем известно, что ребёнок зачат во грехе, а у простого люда к этому особое отношение - как к бесовой печати.

Малышка уродилась крикливой, но симпатичной. Стефания же и вовсе считала её красивой. По всему видно, что пойдёт в мать - короткие волосики уже тёмные.

Показав ребёнка, повитуха передала его на руке кормилице. Госпожа Дартуа не возражала: таковы порядки. Утомлённая, она быстро заснула.

На следующий день с поздравлениями зашёл Мишель Дартуа. Подошёл, неуклюже поцеловал руку, пожелал поскорее встать на ноги и поинтересовался именем дочери для метрики.

– Августа.

Звонкое, красивое старинное имя казалось ей подходящим для внебрачного ребёнка принца.

Мишель кивнул, а потом завёл разговор на тему: когда Стефания переедет в Каварду. По всему было видно, что ему не терпится забрать бразды правления. Госпожа Дартуа тут же дала ему понять, что баронство принадлежит Августе.

– Мило, однако!
– хмыкнул муж.
– Как отец - так я, а как денежки - то врозь. Нет, если жёнка, то и от баронства мне барыши положены.

Стефания приподнялась на подушках и потянулась за колокольчиком. Когда вошла горничная, приказала:

– Не пускай его ко мне. И принеси девочку.

Мишель шумно втянул в себя воздух, а потом злобно взвизгнул:

– Не вам мне указывать! Я хотя бы честный божий человек, а вот от кого вы живот нагуляли, мне не ведомо.

Подавив в себе желание ответить, Стефания отвернулась.

Началось! Несмотря на все заверения, юнец ощущал себя хозяином, твердил о своих правах и не уставал напоминать о том, что она по гроб жизни ему обязана за сокрытие позора. Оставалось надеяться, что брак в скорейшем времени аннулируют; Стефания планировала уже на следующей неделе написать прошение королю.

Трусливый мальчишка наглел на глазах, демонстрируя недюжую хватку. Не прошло и пары месяцев, как сбежал со свадьбы, а теперь уже метил на баронство. Но отдавать его Стефания не собиралась. Она понимала, что сама виновата: во время беременности показала слабость, то, что опасается его - и всё, все внушения и различия в происхождении испарились. Теперь он знает её слабое место и постарается извлечь как можно больше выгоды.

Через три дня, убедившись, что молодой матери ничего не грозит, и она хорошо себя чувствует, спальню расшторили и убрали, окропив святой водой. Простыни, на которых рожала Стефания, сожгли.

Госпожа Дартуа радовалась скупому зимнему солнцу, тому, что снова различает день и ночь. Ей не терпелось встать, но лекарь прописал лежать целых две недели, 'дабы не отворилась кровь'. С трудом удалось уговорить его разрешить полусидеть на подушках.

Августу она видела дважды в день, уже сытую, накормленную. Собственная грудь ныла, но Стефания понимала, что ей кормить нельзя - не простолюдинка. Да и если собралась замуж, должна быть красивой, поберечь тело для супруга и законных детей. Грудь и так увеличилась, грозила обвиснуть, не стать прежней, если не предпринимать мер. Госпожа Дартуа, следуя указаниям ухаживавших за ней женщин, подобные меры принимала, смирившись с тем, что ей надлежит лишь рожать, а кормить будет другая.