Цена притворства
Шрифт:
— Куда ты дел папину машину?
Бультерьер на секунду оторвался от печки, одарив меня взглядом типа «Я прожигаю насквозь», и вернулся к чуду старорусского быта. Он возился в ней с таким видом, будто конструировал ядерную боеголовку — как минимум.
Ещё наблюдая за тем, как он колол дрова на улице, промелькнула мысль, что он всё это может. У него любое дело в руках горит. Он больше умеет в житейском плане, больше готов к трудностям. В то время как я абсолютно не приспособлена к жизни. В бытовом плане я, конечно, кое-что умела: убраться или приготовить простое блюдо (время, проведённое у бабушки не прошло зря). Но навряд ли я смогла бы приготовить хоть что-то в этой печке, не говоря уже о том, чтобы её вообще разжечь.
И почему-то мне стало так грустно. Всё так же сжимая в руке то, что ранее было бальным платьем, я плюхнулась на лавку и разрыдалась. Было ужасно жаль брошку. Себя было тоже жаль. Даже Бультерьера почему-то стало жаль. Вон как смотрит. Как будто уже и сам жалеет, что взвалил себе на шею балласт в виде меня.
Лавка слегка прогнулась, когда мужчина присел рядом, а я от неожиданности даже рыдать перестала. Так и сидели молча под треск поленьев в печи и мои всхлипывания.
— Что случилось? — наконец спросил он тихо.
— Брошку потеряла, — шмыгнула я носом, — уже везде искала. Может, она в машине осталась?
Я подняла на него взгляд, полный неприкрытой надежды. Наверное, в последний раз я так смотрела на отца, когда он пообещал свозить в Диснейленд. Только он и я. Мне тогда было девять, и в Диснейленд он меня так и не взял. Мама как раз забеременела Алексом, и ей был необходим чистый морской воздух. Я же отправилась на всё лето к бабушке.
— Её не было, когда ты садилась в машину, — снова прошелестел Бультерьер.
А я снова разревелась.
— Что опять?
— Платье, — потрясла я перед его носом куском серой ткани с бурыми пятнами. — Я обещала Немцовой его вернуть.
— Она переживёт, — философски отозвался Бультерьер. — Ещё что-то?
— Да! — выпалила я. — Одежда. Она неудобная и колючая.
Свитер действительно кололся как стадо ежей. Штаны пришлось подкатать, но подпоясаться было нечем, так и висели на бёдрах. Впрочем, под мешковатым свитером этого не было видно.
— Она нормальная, — спокойно ответил мужчина. — Просто ты избалованная девчонка, привыкшая к одежде хорошего качества.
А вот это уже обидно! Я даже плакать перестала. Как он может считать меня избалованной?! Меня можно назвать разными словами, но «избалованная» — нет, не может быть одним из них!
— Ну ты и зануууда, - скривилась я, подтягивая спадающие штаны, — «она нормальная», — перекривляла я Бультерьера.
Он же согласно развёл руками, кивнул и улыбнулся со свойственным ему «очарованием». И я тоже зачем-то улыбнулась. Наверное, получилось глупо. К счастью, я не видела себя со стороны, чтобы сильно этому огорчиться.
Спать мы ложились по отдельности (точнее, оккупировав дальнюю комнату, я подпёрла дверь стулом, для надёжности придвинув ещё и стол), но ночью я вновь проснулась, уткнувшись носом в его грудь. «Чёрт с тобой», — мысленно махнула я рукой. Повернулась на другой бок и мгновенно уснула.
На следующий день Данила расположил мишени на расстоянии нескольких метров друг от друга и командовал, в которую из них стрелять — причём делать это нужно было быстро!
«Первая, пятая, третья…»
По мере увеличения скорости он заставлял меня вставать в позицию для следующего выстрела, пока отстрелянная гильза ещё летела на землю.
В таком ритме у меня ничего не получалось. Я злилась — на себя, на Бультерьера и даже на ни в чём неповинный «глок». Несколько раз отбрасывала оружие, намереваясь уйти с импровизированного стрельбища. Но Данила всякий раз бережно, но твёрдо возвращал назад, поднимал пистолет, вкладывал мне его в руку и снова начинал раздавать команды, время от времени издевательски интересуясь:
— Принцесса устала?
От его саркастического тона я снова злилась, и желание застрелить его самого увеличивалось в геометрической прогрессии. Чертыхаясь и бросая на мужчину гневные взгляды, я всё-таки снова становилась в исходную позицию. Казалось, это будет длиться до бесконечности.
«Пятая мишень, вторая, первая…»
Когда же у меня начало более или менее получаться быстро реагировать и поражать цель на скорость, Данила пошёл ещё дальше: начал прививать мне умение поражать цель в движении.
Другими словами, бегать по лесу и прицеливаться на ходу. Это он так называет. На самом деле о том, чтобы прицелиться, не было и речи. Приходилось просто палить наобум и при этом попадать в цель.
«Чем дольше пауза, тем точнее ты прицелишься, но в условиях реального боя все происходит в разы быстрее, чем на тренировке, — говорил он, — и ты должна быть к этому готова»!
Наши уроки становились всё более интенсивными и физически сложными. Я уже давно перестала обращать внимание на ноющую боль в плечах и в правой руке. Собственно, болело всё тело, но кого это интересовало? Меня точно нет. А Данилу и подавно.
Незаметно для себя, я даже в мыслях всё чаще называла его по имени. А он перестал иронизировать и называть меня «принцессой».
— Даня, давай поговорим.
Перемыв грязную после ужина посуду и прихватив с собой чашку с чаем, я расположилась на шкуре какого-то животного. Хоть убей, затрудняюсь ответить какого именно.
Дрова в печке весело потрескивали, свечи отбрасывали слабый свет на стены — это всё можно было бы назвать семейной идиллией, если бы не монотонный звук ножовки по металлу. На столе перед Данилой стояли внушительного вида тиски. Зажав в них ружьё, он ножовкой отпиливал длинный ствол.