Чекисты
Шрифт:
— Вспоминайте!
— Имена не назывались, — глотая слезы, произнесла она. — Или вы не слышите, что вам говорят. Не назывались...
Решительность незнакомца начала, кажется, постепенно гаснуть. Он переступил с ноги на ногу, о чем Рут догадалась по громкому чавканью мокрых листьев. Переступил и опять вздохнул. Однако голос сохранял все те же строгие нотки, и они предназначались для плачущей Рут.
— Упрямство ничего не принесет вам, кроме неприятностей. Вы сами себя мучаете, фрау Хенкель.
Он ожидал новых более жалобных всхлипов, даже рыдания ожидал, а Рут вдруг смолкла и сказала тихо:
— Отпустите меня...
— Что?!
— Я уйду...
Незнакомец не сдержался и выпалил самое обычное, нелепое выпалил:
— Сумасшедшая!
Надо было, видимо, стрелять, уж если угроза произнесена в самом начале. А незнакомец не выстрелил. Женщина сделала шаг, второй, третий и наконец уверенно заспешила к дороге. Голубое пальто ее, отороченное белым мехом, удалялось, растворяясь в сизоватом тумане.
Рут почти бежала. Бежала к машине, чтобы как можно скорее избавиться от страха, вызванного этой нелепой, дикой встречей. Но на шоссе ее ожидало новое испытание. Кажется, она ошиблась в направлении. На обочине не было разлапистого, утконосого «БМВ». Рут перескочила через кант, обрамляющий бетонную полосу, и глянула вдоль дороги. Тревожные и требовательные глаза ее не нашли ничего, кроме голой ленты шоссе, кроме тумана и мокряди. Тогда она побежала влево, словно хотела догнать исчезающее, столкнулась с пустотой, вернулась назад и застыла у дорожного знака. Здесь, именно здесь стоял «БМВ». Не с ума же она в самом деле сошла!
Она плакала, теперь уже громко, безутешно. Плакала не для кого-то, а для себя. Слез было много, но они не утешили Рут. Вытерев ладонями, просто ладонями, глаза, она повернулась и покорно, как человек, который понял, что обречен, пошла снова в лес. Снова к той самой полянке, откуда только что сбежала. Нелегко было отсчитывать шаги по собственным следам.
На полянке никого не оказалось. Но она не поверила пустоте.
— Слушайте! — произнесла она требовательно, обращаясь к деревьям, будто они были живыми. — Я не знаю имени... но он из Ромейского батальона... Простой эсэсман.
Она подождала ответа. Лес не откликнулся. Тишина сделалась, кажется, еще глубже и равнодушнее. Тогда Рут в исступлении крикнула:
— Я ничего не знаю!.. Понимаете, ничего!
И когда снова повторилось безмолвие, она без надежды на отклик, тихо произнесла:
— Верните мне машину....
— Машина за поворотом.
— За поворотом?! — ужаснулась она, — ей предстояло отшагать добрых два километра в слякоть и холод.
— Могла быть и дальше... Это зависело от вас, фрау.
— Благодарю, — выдохнула она.
Надо было идти. И она поплелась нехотя и устало к шоссе. Что-то мешало ей ощутить легкость, которую приносит избавление от опасности. Ловушка, вроде, раскрылась, возвращена свобода, но право быть снова «шахиней» не вознаграждает за испытанный страх и унижение. Другая, совсем другая плата нужна Рут. Она не знает, какая, но обязательно плата.
— Постойте, фрау!
Охотно, даже слишком охотно Рут остановилась.
— Мы не прощаемся, — произнес голос. — К новой встрече приготовьте сведения об эсэсмане из Ромейского батальона.
— Когда? — заторопилась она с вопросом и тем выдала свой интерес. Глаза ее бегали от дерева к дереву, пытаясь найти говорившего, но ничего не находили. Мешал туман, проклятый туман.
— Когда и где, никто не знает. Вас спросят: «Как чувствует себя супруг? Не жалуется ли на сердце?» Вы ответите: «С сердцем все в порядке. Вот горло побаливает...» Запомнить легко...
Она кивнула.
— А теперь идите!
Знакомой была только дорога к шоссе, по ней Рут и направилась. Голос посоветовал:
— Ближе будет через лес...
Она пошла через лес...
Имя друга унтерштурмфюрера было названо в Вене, куда Рут приехала вместе со своим мужем Вали Каюмханом на сборище гитлеровских выкормышей, перед концом войны забеспокоившихся о своей судьбе. Имя эсэсмана, вернее кличка, под которой он числился в ТНК, была «Лайлак» — «Аист». С секретным пакетом — списком немецкой агентуры, подлежащей консервации на Востоке, — «Аист» спешил на юг Франции, где его надлежало передать западной разведке. По следу «Аиста» пошел Саид Исламбек.
Последний шаг
Он не убивал «Аиста». Все произошло довольно мирно. По дороге в Монпелье, когда поезд, миновав небольшую станцию, вырвался на прямую и стал набирать скорость, Саид пошел по вагонам отыскивать шарфюрера.
Легионеры играли в карты. Трое в купе. Как раз «Аист» тасовал колоду, и в приоткрытую дверь Саид увидел его длинные руки, выбрасывающие карты на колени партнера. Игра шла на деньги — стопка марок лежала на столике, и стопка эта была не маленькая.
«Все в порядке, — отметил про себя Саид. — И надо полагать, пакет сейчас при нем, при этом долговязом шарфюрере. Где-нибудь в кармане кителя или в чемодане. А раз шарфюрер и его вещи на месте, пора действовать!»
Саид оттянул створку двери и шагнул в купе.
— Примите в компанию! — произнес он с порога. И произнес не просяще, а требовательно. Легионеры поднялись, выполняя воинский этикет, но унтерштурмфюрер жестом вернул их на место и сам устроился рядом на диване.
Появление офицера вызвало некоторое замешательство. «Аист» опустил колоду, не зная, продолжать игру или нет. Тогда Саид вынул пять марок и бросил их на стол.