Чтение онлайн

— Товарищ Цируль, избавьте меня, пожалуйста, от такого унизительного оскорбления...

Цируль, не вдаваясь в пояснения, объявил:

— Мы вынуждены вас арестовать и произвести обыск.

Тщательный осмотр и обыск дворовых подсобных помещений, благоустроенного подвала, шести комнат дома занял немало времени, а по своим результатам превзошел всякие ожидания. Чего здесь только не было обнаружено! И контрреволюционные листовки, и значительная часть документов по личному составу дореволюционного штаба Туркестанского военного округа. Ценные бумаги на имя разных дельцов. Копии многих документов Комиссариатов земледелия и внутренних дел. Консервы, мука, сало, вина, копчености и многое другое. В спальной комнате стоял уникальный мягкий диван, под обивкой которого с обратной стороны спинки оказались спрятанными большие суммы американских долларов и английских фунтов в крупных купюрах. И понятых, и сотрудников не менее поразило количество найденных ценностей. Круг ценных и дорогих вещей замыкали многочисленные золотые часы лучших мировых фирм. Среди них были одни массивные ямщицкие, с прикрепленным к цепочке маленьким образком. Их владелец, видимо, следовал правилу: «На бога надейся, да сам не плошай».

Три шифоньера забиты дорогой дамской одеждой, обувью, мехами, шерстяными и шелковыми отрезами, а также персидскими коврами ручной работы, китайской посудой. Все это было не менее ценно в дополнение к четырем сотням тысяч наличных денег, из них тридцать тысяч золотом.

По подсчету комиссии, стоимость обнаруженного в доме Муфельдт составляла около трех миллионов рублей в твердых довоенных ценах.

Одновременно проводились оперативные мероприятия и по другим адресам, где вооруженных столкновений удалось избежать, хотя семнадцать человек задержанных преступников были до зубов вооружены. В притоне татарской слободки были найдены десять кожаных курток, такие же фуражки со звездочками и почти на шестьсот тысяч рублей вещей, взятых преступниками при ограблении квартир владельца галантерейных магазинов Воробьева, владельца лесопильного завода «Туркестан» Арикянца, торговца Генеля, отставного генерала Исфендиарова-Джафарова, врача Шорохова и некоторых других. А в притоне по Касьяновской были обнаружены такие же контрреволюционные листовки, как и в квартире Муфельдт.

...Последние дни Крошков занемог, слег и на работе не был, но когда узнал о новом сенсационном деле со слов сотрудников и официальной газетной информации, не вытерпел. Пригодинского он застал за ознакомлением с протоколами обыска и задержаний. Тот вежливо предупредил:

— А вам, Александр Александрович, надо лежать и лежать...

Но Крошкова теперь было трудно убедить.

— Какой там лежать! Вы только посмотрите, как реагирует печать...

— Согласен. По нашей информации даны публикации. Вот полюбуйтесь, — указал Пригодинский на множество следственных документов. — А вот еще, — провел он Крошкова в соседнюю комнату, где на столах лежали около пятидесяти револьверов и пистолетов разных образцов. — А там, обратите внимание, — кивнул он на следующую комнату, в которой финансовые сотрудники пересчитывали огромное количество денег в бумажных купюрах и золотой валюте... — А ценных вещей сколько? И во сне никогда не приснилось бы!

— Значит, до Муфельдт добрались основательно, — согласился Крошков. — Не зря так старался Коканбаев. Толк из него выйдет. А Бабаджанов, Бабаджанов какой молодец! Как же это он такой дом подобрал?

Пригодинский засмеялся.

— Только он мог в считанные часы собрать в нескольких махаллях у тех, кто позажиточнее, одеяла, халаты, ковры, украшения и прочее, да один дом приглядел на глухой окраине. Стараниями доверенных людей придал ему вид дачи богатея, хотя в нем живет многодетный махаллинский сторож, охотно предоставивший Бабаджанову свое жилье. Место тоже было подобрано не случайно. Чтобы исключить возможные потери среди населения в момент решительных действий против этой дерзкой, опасной шайки бандитов, и решили провести операцию подальше от густонаселенных районов. И вот результат...

— Как я понял, Александр Степанович, главное во всей операции было построено на денежном чеке. Именно в нем была заложена идея проверки Муфельдт.

— Абсолютно так и было. Заподозрив ее в причастности к делу с убийством профессора, которому она печатала чек, мы решили инсценировать этот маскарад, на который она не преминула ринуться, как голодная гиена, выведя и шайку подручных. Надо сказать, что она тоже действовала осторожно. Продав дорогие серьги, кольцо и браслет, принадлежащие собственнице дома, где жил профессор Коген, некоему бывшему владельцу гостиницы Картвелову, сама с целью проверки учинила под хитрой подоплекой показ других таких же вещей своей домработнице Кручининой. Сейчас у Картвелова ценности изъяты и потерпевшей Максимовой опознаны. Только на трех вещицах Муфельдт заработала чистоганом восемнадцать тысяч рублей, а сам Картвелов уже имел договоренность с другим дельцом о перепродаже ему награбленного за тридцать тысяч... Таким образом, лишь этот маленький штрих показывает подлинное нутро паразитических элементов, которые больше всех обвиняют нас в плохой охране их собственности и в то же время сами баснословно наживаются на грабежах.

— Как поступили с Картвеловым?

— А как иначе можно было с ним поступить? Ведь у него изъято ценностей сомнительного происхождения почти на миллион. Пришлось арестовать и его.

— Не тот ли это Картвелов, который по весне вызывался к Фрицу Яновичу?

— Он самый.

— Тогда ясно, что он за тунеядец.

— В общем, Александр Александрович, предстоит новый оперативный разворот. Муфельдт еще не допрашивали. Займитесь, пожалуйста, вы сами, если, конечно, чувствуете себя здоровым.

— О чем разговор?!

Вошла под конвоем и села у стола представительная дама. Красавицей назвать ее было нельзя. Тридцать пять прожитых лет уже наложили на нее отпечаток, к тому же отразилась и не совсем, видимо, нормально проведенная молодость. Тем не менее манера держаться, изысканная одежда, последней парижской моды прическа, необычайно стойкий аромат духов «Брокар» — все это создавало о ней впечатление, как о женщине, знающей себе цену. Но вот сейчас какие-то тонкие и плотно сжатые губы, слегка заостренный нос, немигающие темные глаза кобры вполне создавали образ злобной истерички.

Но уже в ответах на первые обычные вопросы о ее биографических данных просквозили нотки в тоне старых мелодрам, в изобилии украшенных превосходными степенями сравнений. Получалось что-то вроде того, будто впервые она стала законной женой, едва достигнув шестнадцати, а через неделю порвала этот брак по собственному почину потому, что супругу из международных проходимцев было что-то около пятидесяти. Потом сменились один за другим еще четверо, пока, наконец, она твердо не остановилась на армейском полковнике, готовившемся к отставке, не случись война. Пришлось уточнять и это.

— Не вернулся с войны, — ответила она. — Слухами и известиями о его судьбе не пользуюсь...

— Какую последнюю должность он занимал?

— Начальник штаба армейского корпуса. До командарма или главкома не выдвинулся, — с каким-то сарказмом сказала Елизавета Эрнестовна.

— На каком фронте?

Она приподняла голову, пристально посмотрев на Крошкова:

— Как человек сугубо гражданский, я мало интересовалась наименованием фронтов...

На самом деле Муфельдт доподлинно было известно, что ее муж, оставаясь на крайне реакционных позициях монархического толка, был одним из тех, кто еще в конце декабря семнадцатого вошел в Яссах на румынском фронте в состав ядра оголтелых монархистов из ударных частей. Субординация в командовании уже не соблюдалась. Больше брала верх наглость, именуемая для вида личной инициативой. Под командованием полковников Дроздовского, Лесли, Войналовича офицерский отряд в две тысячи штыков двинулся походным порядком в помощь южнорусской контрреволюции, разгоняя по пути местные советы и комитеты. Позднее в Новочеркасске генерал-майор Муфельдт мог доложить главарям формирования белой Добровольческой армии генералам Алексееву и Деникину: «Прибыл под знамена и готов лечь костьми за его императорское величество». Передал это Елизавете Эрнестовне один надежный человек, вернувшийся с юга в Ташкент по поручению самого генерала.

Крошков слегка постучал карандашом по протоколу обыска:

— Судя по размерам изъятого у вас, можно подумать, что вы долгое время стояли во главе крупного дела, ворочая солидными оборотами, извлекая не менее солидные барыши. Не так ли?

Муфельдт стала багровой и готова была сорваться. Но вовремя произнесенная фраза Крошкова придержала взрыв. Он посоветовал:

— Подумайте, взвесьте и без лишних эмоций ответьте.

Ей было ясно, что рано или поздно, а сказать все по порядку придется. Но пуститься в откровения сразу было не в ее натуре. Она с заметной злостью буркнула: