Чтение онлайн

Чужака я ощутила издали.

Снег припорошил следы, и лишь на берегу реки, оттаявшем в недавнюю оттепель, виднелись полукружья подков. От чужака пахло сталью и дымом, и невольно запах этот вызывал смутный потаенный страх. Шерсть на медвежьей шкуре подымалась дыбом, а сама она потяжелела, норовя пригнуть к земле.

Нет. Я давно уже не примеряла обличье медведицы, и если поначалу оставаться человеком было сложно – лес манил, а Горелая башня представлялась едва ли не клеткой, – то сейчас я привыкла и к башне, и к одежде, и к обуви. Ступни мои стали мягче, а кожа на руках посветлела, ногти утратили звериную плотность и остроту.

Пожалуй, если бы не шкура, плащом лежавшая на моих плечах, меня можно было бы принять за обычную женщину. И я, отмечая каждый прожитый день зарубкой на дверном косяке, радовалась.

Время шло, и судьба была ко мне милосердна. Сны и те отступили, позволяя поверить, что все у меня получится. Вот только одиночество порой было невыносимо. И я, пытаясь стряхнуть липкую тоску, выбиралась из Горелой башни, бродила окрест, слушала птичьи сплетни.

И вот наткнулась на чужака.

Он держался середины реки, скованной толстым льдом, и мохнатая коренастая лошадка ступала неторопливо. Седельные сумки были велики, а в руке чужак держал копье, украшенное тремя волчьими хвостами. С притороченного к седлу щита скалилась белая волчья голова.

Добравшись до излучины, всадник спешился, ослабил подпругу и уздечку снял. Он был деловит и нетороплив, но вскоре на берегу уже горел рыжий костер, облизывал шершавые бока котелка, в котором плавился снег. Всадник же растер лошадь досуха и повесил на шею торбу с зерном. Вот только ела она осторожно, то и дело вскидывая голову, всхрапывая. Верно, доносил ветер мой медвежий запах.

Мне же тянуло дымом.

И хлебом.

Кашей, которую чужак варил, весело напевая что-то под нос.

Он был не молод, но и не стар. Борода его была рыжей, а волосы, выбившиеся из-под шапки, – черны как смоль.

– Эй, – встав ко мне спиной, крикнул всадник, – выходи, кем бы ты ни был!

Он чуял меня.

– Выходи! Не обижу!

И я выглянула из тени.

– Здравствуй, – сказала, пробуя собственный голос на вкус. Уже много дней мне не с кем было разговаривать.

– И тебе доброго дня. Заблудилась? – Он скинул шапку и запустил пятерню в черно-рыжие, словно подпаленные, лохмы.

– Нет.

– Ты здесь живешь?

– Недалеко. – Я разглядывала чужака, а он – меня. И в его глазах не было удивления.

– Спускайся, – предложил он. – Каша готова. И хлеб есть. Не побрезгуй уж.

– Кто ты?

– Человек. Слуга кёнига. Добрый сын, верный муж, заботливый отец. Всего понемногу. А если ты об имени, то называй меня Гирко. Садись к костру, гостьей будешь.

Он подал мне деревянную миску, расписанную нехитрыми узорами, и ложку.

– Аану. – Я присела на коряжину и ноги поджала.

– И давно ты здесь обретаешься?

– С лета.

Крупяная каша обжигала нёбо и вкуса не имела, но я заставляла себя тщательно пережевывать ее, стараясь отрешиться от иных, куда более привлекательных запахов.

Всхрапывала лошадка, что-то напевал Гирко, и громко стучало его сердце.

– Скажи, Аану… – Он не спешил садиться, но, скинув тяжелую волчью доху, кружил по поляне. В глубоком снегу оставались пробоины следов.

Я же следила за гостем.

– Скажи, Аану… – Остановившись, Гирко мазнул по мне взглядом и поспешно отвернулся. – Не видала ты тут, часом, человека…

– Видала. И вижу.

– Кого?

– Тебя.

Он хохотнул, показывая, что понял мою шутку.

– Нет, не меня, другого…

– Какого?

Каша остывала и застревала в зубах. А вопросы мне не нравились.

– Людей здесь много. Охотники вот… – Я отставила миску, раздумывая над тем, что пришла пора распрощаться с гостеприимным чужаком. – Или странники…

– Странники, значится… Дорога ведет, дорога прядет, а уж куда выведет… или на кого… – Гирко принял миску, которую я вернула с поклоном. – Тот, о ком я спрашиваю, черноволос и черноглаз. Он невысок, не выше меня. И шапки не носит, а волосы в семь кос заплетает. Видела такого?

– Нет, не попадался.

– Точно?

– Я бы запомнила.

Я поднялась. Светлыми стали глаза Гирко, и застыла улыбка на его лице.

– Погоди, Аану. – Он вдруг оказался рядом и схватил меня за руку, сжал, еще не причиняя боли, но показывая – способен и на нее. – Не спеши, гостья нежданная. Значит, не видела?

Смазанные барсучьим жиром пальцы легли под подбородок, заставляя задрать голову.

– Нет.

– Плохо. – Гирко уже не улыбался – скалился, оттопырив нижнюю губу. – Тогда не встречала ли ты, часом, башни – старой, белой… Горела она, но, обгорев, стоять осталась.

– Нет.

– Врешь, – с тем же оскалом произнес Гирко.

– Отпусти.

Я рванулась, но он держал крепко. Смотрел. Рассматривал.

– Ты красивая… – Гирко откинул капюшон и провел большим пальцем по шраму. – Попорченная слегка, но все равно красивая.

Его пятерня вцепилась в волосы и дернула.

– Значится, не видала башни?

– Нет.

Он тянул, заставляя меня запрокинуть голову.

– Знаешь, как про баб говорят? Волос долог, ум короток, а памяти вам боги и вовсе недодали.

Гирко вдруг оттолкнул меня, но поводок собственных волос не позволил отступить далеко. Подножка. И я оказываюсь на снегу. А Гирко наваливается сверху, всем своим весом к земле прижимая.

– Сейчас… сейчас… – Его колючая борода царапает мне шею, а пальцы свободной правой руки сжимают грудь. – Поиграем…

Я пытаюсь выскользнуть, а он лишь смеется. Отпускает и наваливается. Давит. Елозит влажными губами по лицу, дышит перегаром, табаком, дымом и недавно съеденной кашей. Оставляет на щеках мокрые следы.