Чтение онлайн

И с этой светлой мыслью я заснул, а утром с нею же проснулся. Ведь раз я плачу, значит, это мое — время, что я здесь проспал. Хозяину не плачу ни гроша, да он и не возьмет, а стало быть, там нет ничего моего. Вот так ЭПД стал для меня родным домом, как и для многих его обитателей, в том числе гостей, не желающих отсюда уезжать… Все раньше думали, что из-за Лолиты, а на деле все сложнее. Наверно, такие же неприкаянные мужики, изгнанные женами отовсюду, либо, еще хуже, проживающие в своих роскошных фазендах и бунгало, как в собственных тюрьмах, особенно если они достались, как мне, за так…

Где-то они тут прячутся, в этом огромном доме, построенном еще купцами, с обширными подвалами, с подземными ходами, выводящими в чистое поле…

Надо ехать в филармонию, там меня ждут, но не хочется; тем более внутри никакой музыки. Сбежать бы, как Сероглазка, пославшая меня на три Магические буквы русского алфавита, в которых заключена разгадка русской же души. Так вот, сбежать бы в мужской монастырь, но чтобы неподалеку был женский, где нашла она успокоение, еще не последнее, очень уж молода, но уже уставшая от идиотизма и пошлости, подсунутой ей вместо великого искусства, которому она хотела служить, и даже влюбилась в дирижера-самозванца, не стоящего обрезка ногтя с ее нежного пальчика.

Хорошо бы, кто спорит. Но ведь не отпустят. Найдут, вытащат за уши, свяжут, засунут в машину, поскольку за тысячи километров отсюда всемогущий хозяин забросит свои реформы и будет биться в припадке… А разве я сам не мечусь, как бездомный пес, оставшийся без хозяина? На всех кидаюсь и не нахожу себе места.

Впрочем, он не так уж всемогущ… Офицер связи, назовем его Эрудит, без конца его поправляет и разрешает разговаривать лишь на определенные темы. Может оборвать связь в любой момент.

Значит, есть кто-то на уровне Саваофа, вседержитель, вершащий наши судьбы. И Радимов при нем, как я при Радимове.

Я стал одеваться. За стенами было тихо. Там отсыпались после тяжелой, одобряемой природой и потому кому-то сладостной, а кому-то отвратительной работы. Либо ее имитации, за что приходится расплачиваться… Черт знает что лезет в голову. Такие мысли приходят, когда нет музыки или потому, что уехал хозяин?

В филармонии мне передали, что звонила Мария. Не успел поблагодарить, как мелодично запиликал телефонный зуммер, снял трубку.

— Где ты был всю ночь? — спросила Мария, приглушая голос. (Наверно, спал малыш.)

— В публичном доме, — сказал я. Хотя не следовало, конечно, говорить это при других.

— Это ты при всех рассказываешь? — поинтересовалась она. — Не все еще знают, что у нас делается?

(Как все-таки быстро произошло в ней это превращение в зрелую матрону! Давно ли, мадам, вы были несовершеннолетней?)

— А что? — удивился я. — Чем у нас плохие отношения? Я же не сказал, что воспользовался домом терпимости по назначению.

Она швырнула трубку. И я вдруг понял Цаплина, всегда говорящего правду. И ничего, кроме правды. За что его ненавидят, а он этой ненавистью самоутверждается… Снять первый покров с истины — еще не значит ее обнажить. Показать таковой, как она есть. А Роман Романович как раз этим и занимается! Многослойная, глубинная правда часто выглядит ложью, как непознанная высшая гармония — хаосом. А просто есть гармонии низкого и более высокого порядка, недоступные сложившимся стереотипам восприятия. Ведь так и говорили современники о великих композиторах — какофония, диссонансы, хаос вместо музыки.

Значит, есть правда, доступная Радимову, но недоступная Цаплину. И правду Радимова мы воспринимаем как великую музыку, интуитивно, через его обаяние, не отдавая себе в том отчета.

…В трубке слышались длинные гудки, складывающиеся в тягучую мелодию Равеля. Наверно, у меня был дикий вид человека, которому любимая жена только что сообщила, что уходит с детьми к маме. А я просто вслушивался в нарастающие звуки «Болеро», боясь их прервать, и потому не отрывал трубку от уха.

— Сегодня начнем репетировать Равеля! — сказал я. — Прямо сейчас, немедленно!

— Но мы не закончили Сен-Санса! — сказал Борис Моисеевич.

— Плевать! — сказал я. — Что вы стоите? По местам!

— Плевать на Сен-Санса? — ужаснулся мой концертмейстер и привычно потянулся к листку бумаги, чтобы написать заявление об уходе по собственному желанию.

Судя по всему, дела у Радимова шли не блестяще. Об этом я мог судить по растущей день ото дня бесцеремонности Эрудита.

Чтобы избавиться от него, неуловимого, как солнечный зайчик, перескакивающий с портрета на портрет основателей, хозяин расформировывал и сокращал структуры госбезопасности, менял начальство, тасовал чиновников. Но Эрудит благополучно переживал любые передряги, по-прежнему прерывая наши разговоры, когда ему вздумается, и поправляя руководителя державы, как ему захочется. Он проскакивал через ячейки самых густых сетей аттестаций и переаттестаций, в которых застревали более крупные рыбины с генеральскими погонами.

Напрасно хозяин делал о нем запросы, распекал немногих верных своих соратников-реформистов, число которых таяло буквально на глазах. Они только разводили руками, расписываясь в собственном бессилии.

…Очередной наш разговор с Радимовым произошел после моего возвращения из ЭПД, где я провел прекрасную ночь, отменно отоспавшись.

— Где ты был? — начал он. — Тебя всюду искали! В филармонии мне сказали, что ты дома, дома, что ты в филармонии…

— Я ночевал в ЭПД, — прервал я.

— Расшифруйте, пожалуйста, — вежливо вмешался Эрудит.

— Будто не знаете! — нервно сказал Радимов.

— Экспериментальный публичный дом, с десятью отделениями и шестнадцатью филиалами, в настоящее время основной источник валютных поступлений в казну, — сказал я. — Благодаря чему было закуплено оборудование для контроля над телефонными переговорами руководителя государства.

— Ого! — искренне восхитился Эрудит. — Ваш бывший шофер, теперешний руководитель хора и оркестра, чьего приезда мы с нетерпением ждем в нашей столице, растет не по дням, а по минутам. Но я теперь сам все вспомнил. Извините, что перебил. Можете продолжать вашу беседу.