Чтение онлайн

Седорик качает головой, треплет бороду и подталкивает меня с выжженного пятна. Минут через десять быстрой ходьбы мы достигаем кромку живого леса. И весь путь до дома меня гложет совесть за содеянное. Она впивается своими мелкими зубками, как пиранья рвёт на кусочки плоть и заставляет кровоточить душу. Это тело принадлежит Ларельке, а душа-то моя. И она болезненно переносит огнедышащего подселенца.

— Лара, деточка, — всплескивает руками Мисти и прижимает их к груди, утапливая в щедро данные природой округлости. — С тобой всё нормально?

— Всё хорошо, тётушка, — попадаю в её душные объятья, мечтая быстрее скрыться в своей комнате.

— Вот говорила, что неможно девице бегать на охоту, — ведёт она меня к лестнице и не спеша поднимается по ней. — Сейчас снимем это тряпьё, примем ванну и баиньки.

И раздеваясь, меня не отпускает вопрос: почему же одежда на мне остаётся целой, когда всё остальное вокруг сгорает моментально? Всё. Дерево, ткани, чужая плоть.

Как бы ужасно это не звучало, я понимаю, что по нелепой случайности стала машиной для убийств. В своём мире пожалела облезлую шавку. В этом… Лучше не считать трупы, что уже оставила и потом оставлю за собой.

Мисти укрывает меня одеялом и покидает спальню, а я, наконец, разрешаю себе разложить по полочкам происходящее. Спокойно, без лишних эмоций, стараясь не тревожить ту тварь, что пустила во мне корни и уничтожает любые препятствия по щелчку пальцев.

Странно, но перебирая показанное во сне, мне уже не так больно от увиденного. Ну да, умерла, кремировали, похоронили. Моя душа, мои воспоминания, мой опыт выживания — они со мной, здесь, и мне необходимо научиться существовать в этом мире. Чужом, непонятном, отсталом от цивилизации, опасном. Теперь в моём новом мире.

Вспомнив прошлое, переварив настоящее, смерившись с будущим, я засыпаю. Видно, растратив на поджёг энергию и измотав себя муками совести, просыпаюсь я лишь утром следующего дня. С радостью замечаю белые занавески в тонкую полоску, отполированные брёвна стен, забитых паклей, коричневую дерюжку на полу из крашенных досок, переживший эту ночь коренастый шкаф и колченогий табурет рядом. Всё в целости и сохранности. До чего же мало нужно для счастья.

Переодевшись в очередное платье, что досталось мне от прислуги, спускаюсь вниз, прислушиваясь к шуму дома. Со двора слышен гомон рабочих, лай собак, кудахтанье куриц, а из столовой доносится только напряжённый скрип столовых приборов о посуду и гнетущее молчание собравшихся за столом.

Мисти, Седорик и Ториан молча жуют, уставившись каждый в свою тарелку. Мой приход, как будто, остаётся незамеченным. Лишь Гелия, бесшумно проскользнув, ставит передо мной яичницу и стакан с горячим отваром, похожим на плохого качества цикорий.

— Благословение Валиса этому дому, — присаживаюсь на стул, лишний раз удивляясь неприспособленности здесь к уюту и удобству. Неужели нельзя бросить на жёсткие сиденья мягкие подушки из пера.

— Как себя чувствуешь? — отрывает от еды своё внимание Седорик, поднимая голову.

— Выспалась, дядюшка, — улыбаюсь ему и с озверевшим аппетитом набрасываюсь на яйца, параллельно цепляя на вилку порезанное мясо птицы.

— Ночь прошла спокойно? — интересуется Льдышечка, исподлобья глядя на меня.

— Ну, раз пожарников не пришлось вызывать, то без эксцессов, — киваю и, только ляпнув обыденное в моём мире, незаметно напрягаюсь.

— Пожарников? — удивлённо взмывают к линии роста волос брови Ториана. — Это что за зверь такой неизвестный?

— Судя по тому, что лес не сгорел полностью, — спешно шевелю шестерёнками, придумывая убедительный ответ, — пожарником можно считать вас, Ториан. Охота — охотник. Пожар — пожарник, — глупо хлопаю глазами, объясняя женскую логику.

— Потоп — потопник. Куры — курник. Навоз — навозник. Не за столом будет сказано, — продолжает последовательно Льдышечка, осматривая меня с какой-то жалость, что я сама себе кажусь недалёкой и болезной на голову. — Столько всего нового можно придумать, наделяя по делам.

Улыбаюсь, спрятавшись за кружку с питьём. Не говорить же ему, что есть такой жук навозник. Что пирог с курицей и грибами называется курником, а утонувших называют утопленниками.

— В детстве мы с братом часто придумывала необычные слова, — ставлю на стол стакан и непринуждённо отрезаю кусочек яичницы. — Суровыми зимами особо нечем себя занять, а словесные игры помогали скрасить досуг. Иногда, выходили очень смешные варианты.

— Отец не одобрял такие игры. Говорил, что лучше бы над книгами сидели, — помогает врать Мисти. — А мать всегда поощряла детские развлечения. Добрейшая женщина.

— Да, — грохает в бороду Седорик, разламывая тушку курицы пополам. — Маруша всегда была сердобольной. Всех сирых и убогих подбирала и вела во двор. Хромых собак, драных котов, нищих работяг. Замёрзнут же. Заболеют, умрут. Надо отмыть, накормить, полечить.

— Мне очень не хватает маменьки с папенькой, — тяну с грустью, тяжело вздыхая. — И Оби, — не забываю припомнить младшего братишку.

— А у племянника огонь проснулся? — отдирает от меня морозный взгляд Ториан и сверлит им жующего Седорика.

— Не, — невнятно буркает тот, мотнув головой. — Я, честно говоря, надеялся, что детей Мары обойдёт стороной этот дар. Но… Теперь переживаю, что и мальчишку не убережёт.

— Многие мечтают о магической силе, — как-то не весело заявляет Льдышечка.

— Они просто не представляют каково жить с ней, зависеть от неё, постоянно контролировать себя, бояться за близких, — невесело усмехается дядюшка. — Тебе ли не знать.

Все замолкают, задумчиво ковыряясь в тарелках, и в столовой наступает неуютная тишина, прерываемая звоном посуды. Чем больше я вижу и слышу, тем ненавистнее мне та тварь, что засела внутри. И проку от неё никакого, лишь проблемы одни, и взорваться я могу как окислившаяся батарейка, и убить кого-нибудь со злости.