Чтение онлайн

— После последнего покоса ты отправишься в магическую школу, а пока мы будем усмирять твой огонь.

— Почему нельзя сразу отвезти меня в школу? — в нетерпении заёрзала я.

По тем книжкам, что я читала в совсем молодом возрасте, такие школы представлялись мне увеселительными заведениями, где горячие отроки с талантами приручали дар, тусили и влюблялись. Я бы с удовольствием провела там пару недель, ища возможность вернуться домой.

— Потому что ты неуправляема как семилетний ребёнок, — рявкает явно теряющий терпение Седорик и стучит по стене экипажа. — Поаккуратнее там! Не дрова везёшь!

Извозчик сразу сбавляет темп, и мы дружно выдыхаем. От перемешанных внутренностей тошнота, скорее всего, упирается в горло не только у меня.

— У повзрослевших огонь не просыпается, — спокойнее объясняет мне «дядюшка». — Первые признаки появляются с семи до двенадцати. И всех этих детишек тут же записывают в магическую книгу. С ними занимаются маги, раскрывая и обучая усмирять огонь, а с совершеннолетием отправляют в магическую школу, где распределяют в группы по уровню дара. Самые сильные готовятся под военные подразделения, послабее становятся зарядными батарейками или продаются на аукционах для служения в быту.

— Что значит продаются? — отвисает у меня челюсть. Звучит, как рабовладельческая торговля.

— Обычно, слабый дар просыпается у детей из бедных семей. Их покупают богатые вельможи для обслуживания замков. Свечи, факелы, камины. Кто-то должен их поджигать и следить за непрерывным горением. Для родных одарённого это очень хорошее подспорье. Часть заработанных денег ежемесячно перечисляется им. У твоей сестры, насколько я знаю, очень слабый дар, поэтому её и поспешили выдать замуж, чтобы она подпитывала магические силы супруга.

Пытаюсь уложить полученную информацию в голове. Значит Аделия оказалась батарейкой, и Деклан, действительно, был её выигрышным билетом в лучшую жизнь. Дворцовая роскошь, балы, наверное, перспективы, а я лишила её шанса вырваться из отчего дома.

А что ждёт меня, если я задержусь здесь? Подзаряжать какого-нибудь жирного старика? Разжигать камины и свечи? Воевать в напряжённой зоне? Для этого мою сытую и счастливую душу вырвали и перенесли сюда?

Скорее всего, на бесцветном лице Ларелии видны все мысли даже в отсвете тусклой лампы.

— Да не переживай ты так, Лара, — как-то по-отечески смягчается Седорик. — К последнему покосу Карлос разрешит вашу проблему, и ты вернёшься домой. А там подыщет тебе выгодную партию при дворе. Судя по тому, что он рассказал, твой огонь очень сильно поднимет цену на наследницу Нарави.

Прокручиваю его слова и закипаю. По ногам пробегает мелкая дрожь, по вискам лупят ускорившиеся потоки крови, в груди распирает от возмущения, кожу рук покалывает. Это по чём в этом мире барышни? Сколько они стоят на рынке невест?

А с подступлением слёз к глазам я понимаю, что не удержу огонь, сколько бы мне не пришлось дышать по квадрату. Меня как будто разрывает изнутри, принуждая выпустить на свет скопившуюся силу. На мгновение задумываюсь, как в это тощем тельце умещается такая мощь, и успеваю лишь на ходу открыть дверцу, чтобы не спалить соседей по экипажу.

— Варговы копыта! — вырывается у Седорика одновременно со столпом пламени, что тут же набрасывается на группу деревьев, окружённую кустами. Сразу становится светлее и снаружи, и внутри от пляшущих язычков по второй руке. — Тормози! — бахает в стену кулаком извозчику, но тот уже и сам натягивает поводья.

И если Седерик и не наложил в штаны от ужаса, то о Мисти и о себе я такого сказать не могу, потому что в салоне ощутимо воняет страхом.

Экипаж ещё не успевает полностью остановиться, а мой названный дядюшка выталкивает меня из него. Чем? Буду думать, что рукой, но кажется, на ткани моего серого платья остался отпечаток его здоровых сапог не первой свежести. Почти на той же части, что стала квадратной от тряски на твёрдом сиденье.

В общем, пока я лечу рыбкой вперёд с полыхающими конечностями, пламенем опаляет жухлую траву по обочине, берёзовую рощу в стороне и огромный ствол дуба, что не один десяток лет подпирает объёмной кроной небо. Небо, кстати, красиво озаряется «северным сиянием» от фаер-шоу.

И вот тут колючие мысли о несправедливости к женщинам в этом зачуханном мирке, где полностью отсутствует бытовая цивилизация, замещаются паникой, что сейчас я спалю здесь всё нахрен. И внутри будто ошпаривает ледяной водой, а зараза, что подселилась ко мне, с шипением затихает и впитывается в кожу, словно иномирные паразиты.

— Твою мать! — сплёвываю набившуюся в рот во время полёта дорожную пыль, перекатываясь на попу и подтягивая к груди острые коленки. — Можно эту дрянь как-то выдрать из моего тела?

Не хочу я уживаться с ней и учиться усмирять. Хватит с меня и этого мира, и этого чужого тела, и неизвестности впереди. Господь, верни мне мои запасики, моего Жорика, мой рынок и моего подкопчённого Аль-Али.

— Дааа, — тянет Седорик и присаживается рядом.

От трещащей в оранжевом пламени древесины пышет на нас жар, и если закрыть глаза, то можно представить, что мы в походе и расселись вокруг костра. Не хватает только гитары, голосистого завывания пьяненькой компании и запаха обугленного хлеба. Чёрного, потому что белый хлеб Мохамад Махмудович запретил жрать.

— И чего тебя так разозлило или возбудило? — лениво осматривает стихийные повреждения природных ресурсов Седорик. — Хорошо горит. Душевно.

Достаёт из кармана мешочек с табаком, проходится языком по самокрутке и делает то, что приводит меня в восторг — с лёгким щелчком выуживает маленький огонёк из пальца и прикуривает сигарету, активно причмокивая губами.

— В семь лет я поджёг коровник на ферме, когда соседский мальчишка сломал мою игрушку, — задумчиво пускает в прогретый воздух цепочку колец, а следом полупрозрачную стрелу. — Мгновенно выгорело всё поголовье, и зимой от голода вымерло четверть деревни. Еды было мало, особенно у крестьян, а налоги, ушедшие в королевскую казну, не позволили отцу закупить не хватающей провизии. И вроде, я не виноват. Всего лишь первый всплеск и неумение справиться, но вонь горящей плоти и погребальных костров навсегда оставили свой отпечаток. А в шестнадцать я чуть не спалил деревенскую шлюшку. Хорошо, что валялись мы в поле, а не в замкнутом помещение. Она отделалась ожогами на заднице и ляжках. Правда, трава на выгоревшем поле два года потом не росла.