Чтение онлайн

— Ларочка, деточка, чего ж так гарью воняет? — интересуется, завидев меня на ступенях, и мужские голоса сразу замолкают.

А я остаюсь в неведение о том, что такое бунтующий резерв и у кого из мужиков более верные сведения. Поворачиваюсь к няньке и чуть ли не грожу кулаком. Пользы, ради которой я взяла с собой это ходячее вымя, до сих пор нет. Одни убытки.

— Подожгла ночью комнату, тётушка, — цежу сквозь зубы, злясь на надоедливость стареющей наседки. А насколько стареющей? — Тебе лет то сколько, Имара?

— Так сорок два нынче исполнилось, — кряхтит баба, спустившись до меня.

Её отдышка убивает, как и внешний вид моей ровесницы. Я весь день носилась на каблуках, следила за ногтями, причёской и штукатуркой, одевалась ярко и стильно, массировала морду от морщин. Даже со своими сорока пятью лишними килограммами я была женщиной, для кого-то девушкой, для Жорика Беляшиком, в простонародье бабой, но только не бабкой.

На воспоминание о Жорике и Беляшике не сдерживаюсь и всхлипываю. Как он там без меня? Как Пал Борисыч справляется с документацией? Кто теперь будет обнимать на рекламном билборде Нюркин плюшки? Кому вообще достанется мой рынок? А квартира, дача, счета? Родных у меня не осталось, а о завещание я не озаботилась, не считая свои сорок два преклонным возрастом.

Я снова принудительно затаптываю утопические мысли поглубже и покидаю надоевшие ступени. В спину тяжело дышит Мисти-Имара, подойдя так близко, что иногда обтирается об мои лопатки дойками.

Столовая представляет из себя просторное помещение, обвешенное залихватскими портретами, холодным оружием и трофеями. Этакий музей мужских амбиций и охотничьего азарта. Вдоль стен комоды, застеклённые шкафы с книгами, кресла, деревянные этажерки, а посередине отполированный стол на двенадцать персон. Именно столько стульев окружает добротное изделие плотника. Два из них заняты мужчинами, два гостеприимно выдвинуты для меня и Мисти.

— Приятного всем аппетита, — произношу и сажусь по левую руку от Седорика. Рядом приземляется Мисти, нервно теребя юбку. Уверена, совместная едальня с барином у неё впервые.

— Благословение Валиса этому дому, — тихо шепчет Мисти, и я понимаю, что ляпнула неизвестную здесь фразу. Прикрытые глаза Седорика и ехидная усмешка Льдышечки подтверждают мои выводы.

— Интересное пожелание к застолью, — высверливает во мне дыру ледяной взгляд.

— Маменька всегда говорит так в семейном кругу, — посылаю ему улыбку, а точнее оскаливаюсь. — Я решила, раз мы завтракаем по-семейному, то хорошо бы привнести немного тепла и добра в нашу трапезу.

— И где же вы жили с маменькой? — не отстаёт Ториан, скрепляя пальцы в замок и упираясь на конструкцию подбородком.

О, это совсем легко. Седорик вбивал в мою голову информацию все четыре дня, так что я даже в красках представила всю жизнь Лары за девятнадцать лет.

— В Палатеи, — придвигаю к себе тарелку с глазуньей и куском отварного мяса. — Горная местность, сырость, холод. Тепло лишь от костров, каминов и маминой заботы.

— От отца доброго слова не приходилось ждать? — разглядывает он меня как экзотическую зверушку.

— Папеньке некогда быть добрым, — отпиливаю кусок яичницы и цепляю его на вилку. — Суровые условия не предполагают эмоциональности в семье. Хорошо, если отвесит подзатыльник. Он приравнивался к задушевной беседе.

В памяти всплывает собственный отец. Тот по пьяни не брезговал поднимать руку на маму и на меня. Не знаю, может кто-нибудь и скорбел над его могилой. Мы же с матерью только выдохнули. Пусть скажет спасибо, что не пустились в пляс на похоронах.

— Вы его боялись? — продолжает топить меня Льдышечка, наверное, считав моё выражение с лица.

Но за сорок с лихом лет я хорошо научилась играть. То пожарные, то трудовая инспекция, то нелегальных мигрантов отлавливают, то сотрудник санэпидемстанции. Где слезу пустишь, где каблук подвернёшь, падая в объятия, где конверт из лифчика вытащишь, а кому-то и подмахнёшь.

— Меня воспитывали в уважение к родителям и старшим родственникам, — скромно опускаю ресницы, надеясь, что ледяной гость заткнётся и даст пожрать. Поджёг целой комнаты израсходовал много калорий. А Ларелькино тело и так тощее. Его надо хорошенько кормить.

Не дожидаясь очередного вопроса, запихиваю в рот яйцо и сразу отрезаю кусок от мяса, отправляя его следом. Тщательное пережёвывание пищи временно спасает меня от чрезмерного внимания. И Седорик приходит на помощь, продавливая тему охоты.

— Мой следопыт напал на след медведя недалеко, — басит дядюшка, отбросив столовые приборы и разделывая запечённую рульку руками. — И собаки волнуются. Видно, ходит бурый кругами. К сараю с птицей подбирается.

— Крупный? — наливает себе в стакан тёмную жидкость Ториан и в пару глотков выпивает её, оживившись на приятный разговор.

Типичный мужик. Глаза горят, губы подрагивают, руки жадно рвут мясо. Представляет, что уже забил и освежевал.

— Рис говорит, что огромный. Отпечаток лапы с мою голову, — кивает Седорик, тряся сжатым кулаком над столом. — Думаю, большими арбалетами справимся. Мне тут подарили Варговы болты на крупное зверьё. Не терпится испробовать в деле.

— А вы, Лара, ходили на охоту? — переводит на меня голубые омуты Льдышечка и тянет свою божественную улыбочку.

На плотах ходила, на лыжах в школе каталась, с парашюта, послушав, как Бабкина потеряла за раз пятнадцать кило, прыгнула, а с охотой не сложилось. Вот Лисичкин, экс любовник, согревающий меня до Жорки, был заядлым охотником. Был, пока не загремел за решётку за браконьерство в крупном размере.

— Не приходилось, — мотаю головой и складываю на пустой тарелке нож с вилкой. — Папенька не позволял.

— Тогда приглашаю вас на охоту, — безапелляционно заявляет Льдышечка и, выдержав короткую, но многозначительную паузу, добавляет: — если дядюшка не будет против.

— А если она лес с испуга подожжёт? — откашливается Седорик, выкатывая от неожиданного предложения глаза. — Дождей не было месяц, древесина пересушена. Деревья вспыхнут как свечи.