Чтение онлайн

Я чувствовал, как каждый нерв натягивается до предела, но внешне оставался спокоен, как поверхность воды перед бурей. Его слова повисли между нами откровенным вызовом. Я не стал опускать взгляд, напротив, чуть приподнял подбородок, встречая его увеличившиеся за стёклами очков глаза без тени прежней, почтительной неуверенности. Теперь я смотрел на него не как молодой племянник на старшего родственника, а как равный на равного. Как инженер на инженера. Как противник на противника.

— Благодарю за заботу, Вячеслав Иванович, — мой голос прозвучал ровно, чеканно, без малейшей подобострастной ноты. — Что касается моих познаний, то я всегда полагал, что настоящие знания не имеют сословных предрассудков. Фабрика же идеальная площадка для их проверки и применения, — я сделал небольшую, но ощутимую паузу, давая ему прочувствовать вес каждого следующего слова. — Что же до моих прогулок… Вы совершенно правы, я действительно бываю в разных районах. Уверен, для будущего инженера жизненно важно знать город, в котором он работает, со всех его сторон. Это развивает не только наблюдательность, но и понимание жизни. А насчёт компании… — я чуть скосил глаза, будто вспоминая, и в голосе моём прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония, — я всегда считал, что умею отличать полезные деловые контакты от бесполезных.

Я не оправдывался, не отрицал. Я просто перевернул все его аргументы, представив их не как пороки, а как осознанные достоинства и стратегические ходы. Мои слова повисли в продымленном воздухе кабинета, и Вячеслав Иванович понял, что прежние рычаги давления, упрёки, попытки морального унижения больше не работают. Перед ним сидел не запуганный мальчик, а человек с собственной, стальной волей и чёткой позицией.

Его пальцы перестали барабанить. Он откинулся на спинку кресла, и его лицо застыло, словно высеченное из жёлтого тёсаного камня.

— Полезные деловые контакты… — повторил он уже без всякого выражения, голос его был плоским и пустым. — Надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт, что твои… начинания… могут бросить весьма определённую тень на репутацию нашей семьи. И, что куда важнее, на репутацию твоего отца.

— Репутация нашей семьи, как и репутация моего отца, — парировал я, ни на йоту не меняя интонации, — только укрепится, когда я представлю первые практические результаты своей работы. Я нахожусь здесь, в Туле, с одной целью — учиться и работать. И я именно это и делаю. Без лишнего шума и суеты.

Мы смотрели друг на друга через полированную столешницу, заваленную бумагами, и в этом молчаливом поединке взглядов он, наконец, сдался. Он понял главное — контроль надо мной он и не пытался раньше взять, а теперь и вовсе не получится, шанс на его обретение был утерян. Полностью, безвозвратно и окончательно.

Следующие несколько дней прошли в напряжённом ритме, разорванном между фабрикой, где я погрузился в чертежи системы охлаждения, и кузницей, где мы с ребятами методично превращали руины в рабочее пространство. Однажды, ближе к вечеру, мне понадобились специфические напильники, которых не оказалось у Семёна. Пришлось идти в центр, в более крупный торговый ряд.

Я шёл по оживлённой центральной улице, погружённый в расчёты и практические размышления. Солнце начинало клониться к закату, отбрасывая длинные тени от каменных особняков и магазинов. Воздух был наполнен гулом голосов, скрипом колёс, цокотом копыт по булыжнику. Я пересёк мостовую, ступая уверенно, и мой взгляд, скользя по встречным потокам людей, на мгновение зацепился за группу из нескольких молодых людей на противоположном тротуаре.

Их было трое. Двое новые, незнакомые, щеголеватые, с пустыми, развязными лицами. Но центральной фигурой снова был он. Аркадий Меньшиков.

Мир словно поставили на паузу. Звуки улицы, крики торговцев, смех, скрип экипажей отступили на задний план, превратились в глухой, безразличный гул где-то далеко-далеко. Всё моё существо, каждое моё чувство, сфокусировалось на нём.

Он стоял, чуть отклонив голову, что-то рассказывая своим приятелям с кривой, напускной ухмылкой. А потом его взгляд, скользнув по толпе, наткнулся на меня.

И всё в нём замерло. Ухмылка сползла с его лица, как дряхлая маска. Его тело напряглось, будто его ударили током. Он не дёрнулся, не отпрянул, он застыл, окаменел. Его широко распахнутые глаза были прикованы ко мне через уличную толчею.

Я тоже остановился. Не потому, что испугался. А чтобы дать ему посмотреть. Чтобы он как следует прочувствовал каждую крупицу этого мгновения.

В его глазах бушевала буря. Я читал её, как открытую книгу. Ярость. Старая, такая знакомая, кипящая ненависть за все унижения. Но теперь её перекрывало нечто новое, куда более глубокое и дикое. Животный, иррациональный страх. Тот самый страх, что слышался в истеричных рассказах его наёмников о «демонах» и «проклятиях». Он смотрел на меня и видел не просто соперника, не просто физического противника. Он видел нечто непонятное, не укладывающееся в его картину мира. Нечто, что может сломать не только тело, но и разум. И этот страх был сильнее ненависти.

Я не менял выражения лица. Оно было абсолютно бесстрастно, как маска из льда и стали. Я не улыбался, не хмурился, не демонстрировал превосходства. Просто смотрел. Прямо. Спокойно. Неотрывно. Мой взгляд был тихим, бездонным колодцем, в который он боялся упасть.

Секунда растянулась в вечность. Его приятели, заметив его оцепенение, перестали хихикать и с недоумением уставились то на него, то на меня. Один из них что-то пробормотал, тыча его локтем в бок.

И Аркадий Меньшиков сломался.

Он резко, почти судорожно, отвёл взгляд. Он не выдержал моего молчаливого давления. Его лицо залила густая краска стыда и бессильной ярости, на висках заиграли желваки. Он что-то резко, сдавленно бросил своим спутникам, но не слова, а какой-то хриплый, звериный звук и, резко развернувшись, быстрым шагом пошёл прочь, расталкивая толпу. Его спутники, ошарашенные, бросились за ним, оглядываясь на меня с тупым недоумением и зарождающимися вопросами.

Я остался стоять на своём месте. Шум улицы постепенно вернулся, ворвался в сознание с прежней силой. Я медленно перевёл дыхание, которого сам не замечал, как затаил.

Я не почувствовал триумфа. Лишь холодное, безжалостное удовлетворение от точного расчёта. Психологическая атака на наёмников дала свои плоды. Их панические рассказы сделали за меня половину работы. Меньшиков был морально сломлен, его боевой дух подорван.

Но я не был настолько наивен, чтобы считать это концом. Напротив. Испуганный, униженный зверь, загнанный в угол, куда опаснее того, что бросается в открытую атаку. Прямая конфронтация, драка, даже наёмные убийцы, это методы, которые я уже научился парировать. Теперь он понял их неэффективность.