Чтение онлайн

— Ладно, хватит теории, — я отложил шило в сторону. — Теперь ваша очередь. Разбираем, чистим, потом пытаемся собрать. Если что-то сломается или пойдёт вкось, пока не страшно, это наш учебный полигон.

Они набросились на детали замка с энтузиазмом, граничащим с варварством. Послышался скрежет металла, возгласы «держи, чёрт!» и «ой, извини!». Пальцы у них были толстые, неуклюжие, но я не вмешивался, лишь изредка поправляя: «Не тяни, нажимай на фиксатор», «Эта шестерёнка ставится под углом», «Сначала пружину, потом пластину».

Постепенно хаос начал обретать структуру. Лица парней сосредоточились, движения стали точнее. Они пачкали руки в ржавчине и машинном масле, во все стороны летел вековой мусор, но по мере того, как детали очищались и занимали свои места, в воздухе повисло новое чувство — уже не бандитской вольницы, а общего, осмысленного труда.

И вот последняя пружина встала на место. Гришка, сжав губы, аккуратно вставил в скважину замка ключ. Поворот ключа, и с глухим щелчком засов ушёл внутрь. Ещё поворот и он вернулся.

— Работает! — Сиплый выдохнул это слово с таким благоговением, будто наблюдал за религиозным таинством.

Я улыбнулся, глядя парню в глаза.

— Работает, — сказал я, одобрительно кивая. — Запомните это чувство. Чувство, когда из кучи хлама вы создали работающую вещь, оно дорогого стоит.

Но эйфория, как это часто бывает, оказалась кратковременной. Пока я был на фабрике, мои подопечные, окрылённые первым впечатляющим успехом, решили блеснуть свежеприобретёнными навыками. К ним в кузницу заглянул хозяин лавки с соседней улицы, и пожаловался на капризный амбарный замок. Парни, вспомнив мой урок, с важным видом взялись за работу.

Вернувшись вечером, я застал картину маслом: лавочник, красный от ярости, тыкал пальцем в разложенные на верстаке детали сложного механического замка.

— Что вы с ним сделали, черти окаянные?! Он у меня и до вас хрипел, а теперь его и собрать-то нельзя! Что мне прикажете теперь делать, ироды?

Мои «инженеры» стояли понурившись. На верстаке лежали явно «лишние» детали, а несколько критически важных просто отсутствовали. Они пытались действовать по памяти, но память подвела, а смекалки не хватило, чтобы сообразить, что к чему.

— Он сам развалился! — попытался оправдаться Митька, но под моим взглядом тут же смолк.

Конфликт повис в воздухе. Парни чувствовали себя не просто виноватыми, они чувствовали себя опозоренными. Их первая самостоятельная попытка работы обернулась провалом.

Я отвёл лавочника в сторону, извинился и пообещал всё исправить в кратчайшие сроки. Тот, ворча, но, немного успокоившись, удалился. В кузнице воцарилась гробовая тишина. Я обошёл верстак, разглядывая их «творчество».

— Ну что, — сказал я наконец, и все невольно вздрогнули. — Давайте разберём, где вы накосячили.

Я даже не думал кричать или хоть немного повышать голос. Мой жизненный опыт подсказывал, что от этого будет только хуже.

— Здесь, — ткнул я пальцем в узел с отсутствующей деталью, — вы не догадались, что фиксатор нужно снять особым образом. Здесь не спросили и полезли напролом. А в общем-то проявили обыкновенную человеческую гордыню, взявшись за работу, в которой ещё не разбираетесь. А ведь мы договаривались действовать иначе в такой ситуации.

Они молчали, не в силах поднять на меня глаза. Гришка сжал кулаки, ведь ему, как лидеру этой «банды», было горше всех.

— Так, — я отодвинул от себя злополучный замок. — Первый провал ещё не конец света, скорее плата за опыт. Но, чтобы он не повторился, с сегодняшнего дня у нас вводятся правила. Железные.

Я посмотрел на каждого по очереди.

— Первое: сложные, незнакомые заказы только через меня. Если не уверен в своих силах, то откладывай в сторону и жди. Второе: если не знаешь, как поступить, то не гадай, а спроси. Тот, кто спросил, дураком бывает один раз. Те, кто не спросил, остаются ими на всю жизнь. Третье: честность перед заказчиком — наш главный капитал. Не обманываем, не берёмся за то, что не можем сделать, и не скрываем поломок. И четвёртое, самое главное: ошибка — не приговор. Это урок. Усвоили?

Они хором, хоть и не очень уверенно, пробормотали: «Усвоили».

— Не слышу, — сказал я и демонстративно приложил ладонь к уху.

— Усвоили! — рявкнули они уже громче, и в их голосах послышались нотки решимости.

— Отлично, — я позволил себе лёгкую улыбку. — А теперь смотрите, как следовало вам поступить…

После разбора полётов, успешного ремонта и возвращения замка хозяину (причём совершенно бесплатно, отчего ребята снова несколько приуныли), мы принялись продолжать сортировку хлама в кузнице. На подводе мы отправили лишь то, что откровенно не могло быть использовано нами для любых, самых неожиданных целей. Всё, что имело хоть какой-то стоящий вид или не было вековой гнилушкой, парни свалили в один из углов. Неоднократное перекладывание с места на места могло показаться той ещё «кривой оптимизацией», но в то утро время было дорого, а оставлять Гришу для принятия решений пока слишком рано.

На некоторое время в кузнице воцарилась сосредоточенная, почти монастырская тишина, нарушаемая лишь скрипом железа и отрывистыми командами Гришки. Парни, пристыженные и молчаливые, с удвоенной, даже утроенной энергией взялись за работу. Делали всё молча, без привычных шуток и перебранок, смывая позор провала собственным потом и физическим напряжением.

Ещё тогда я приметил остов до боли знакомого устройства, которое сейчас было извлечено из общей груды под сопение ребят.

— Блин, а что это такое? Тяжелющее! — первым нарушил общее молчание Митька.

Я улыбнулся, смахнув пот со лба тыльной стороной руки. Перед нами стоял старый, точнее очень старый ножной точильный станок. Издали был похож на древнего бронированного жука, уснувшего на десятилетия. Массивный точильный камень из песчаника, размером с большое колесо от тачки, был покрыт толстым слоем пыли и въевшейся окалины. Чугунная станина, узорчатая, с остатками когда-то изящного литья, сейчас была вся в грязи, паутине и ржавых подтёках. Приводные рычаги, похожие на кости доисторического животного, проржавели чуть ли не насквозь, а кожаный приводной ремень висел клочьями. Но все основные части были на месте. Это всё же был не лом, не мусор, а словно пациент, впавший в летаргический сон, но всё ещё живой.