Чтение онлайн

Я сейчас читаю трех авторов параллельно – Джойса, Берроуза, Гюнтера Грасса. Берроуз, похоже, был совсем сумасшедший. То, о чем он пишет, – безумие, какой-то угар. Но что мне нравится – в этом чувствуется скорбь. Возможно, она сейчас во мне и потому мерещится за каждым углом. Молчаливая скорбь, скрытая – самое подходящее перманентное состояние для таких, как я. Но не в первой стадии «узнавания», а потом, когда уже свыкнешься. Хотя возможно ли вообще свыкнуться с этим – вопрос. Не будем сейчас об этом.

Почему-то скорбь, которую я уловил на книжных страницах, навела меня на мысль о женщинах определенного типа. Мне нравилась Кэтрин, недолго: притяжение, видимо, было настолько слабым, что оно успело рассеяться, а я и не заметил. Мне безумно нравилась Маша, с самого момента нашего знакомства и до сегодняшнего дня. У Маши и Кэтрин была одна странная общая особенность: обе – красивые женщины, такие, которым завидуют, и при этом в каждой из них чувствовалась скорбь. Самое лучшее в мире на самом деле на любителя. Ни та, ни другая не торопилась выйти замуж – не только потому, что было слишком много формально подходящих вариантов, а негласных фаворитов не было. Но еще и потому, что не было человека, который настолько сильно… нет, не то слово… настолько беззаветно любил бы, был бы привязан и подчинил всю жизнь своей женщине. Если бы такой нашелся, каждая из них ответила бы «да» – как минимум потому, что обе они слишком приличные, слишком трепетные к чужим настоящим чувствам, ответственные за чужое сердце, если уж так сложилось.Почему же такие люди не находились? По той самой причине, которую я заявил раньше: самые лучшие в мире женщины на самом деле на любителя. Этот их ореол, он рассеивается для тех, кто, соблазняя, не вполне понимает, что за задачу ставит перед собой. Они получали то, что не могли уразуметь. Красота без понимания приятно тревожит поначалу, а потом все равно оборачивается недоумением, пресностью, взаимными упреками и грустью. Они обе это понимали и избегали разочарований.

* * *

Москва, наши дни

– Когда ты остро переживала, ты была мало похожа на себя. Я давно хотел тебе это сказать, но как-то не складывалось. Как будто другой человек – жалостливый, очень цельный. Не Маша, а Мария.

– Что ты имеешь в виду? Кстати, объясни мне, пожалуйста, что такое эта «цельность»? Вот когда ты по-русски говоришь о человеке «цельный», что ты имеешь в виду? Во многих переводах это встречается как комплимент, какое-то выделяющее человека из толпы качество. Так переводят integrity, причем эта «цельность» трактуется однозначно, как всем известное понятие. Я не уверена, что понимаю правильно, – это что-то вроде генеральной линии, когда нет разброда и шатания, когда человек не мечется, не ищет и не кается? А разве нельзя перепутать цельного с простым, вышколенным, неинтересным? Правильно ли это использовать как такой однозначный комплимент?

– Да, это целостность. Скорее, по ощущениям: когда ты знаешь одно – и этому одному подчинено все остальное. Это может быть цель, это может быть знание. Это твоя личная истина, которая найдена. Но ты меня перебила, я не то хотел сказать…

– Ты говорил, я какая-то другая была,почему-то в прошлом.

– Да, красивая, но иначе, чем обычно. Есть такая красота и свет – его излучают женщины, в которых мало женского, и иногда мужчины – те, что на грани нервной истерики. В тебе тогда и вправду было мало женского: ты сфокусировалась на идее стать особенной, заняться общественной деятельностью, надо сказать, это тебе очень шло. Отбросила кокетство, была сильная, обнаженная и настоящая. Даже глаза стали особенно выразительными.

– Ты меня какой-то мученицей описываешь…

– Да, но сейчас это не так. Ты живешь как обычно, или я неправ? Не хочешь говорить… Как тебе живется с ним? Привыкла? Замуж выйдешь?

– Не знаю.

– Если бы ты сказала определенно «да» или «нет», мне все это было бы более понятно. А так – опять разброд, опять «не знаю, что делать». Мне это не нравится.

– Я хочу жить, как все. Мне надоело не жить. Все живут, а я жду, жду и жду. Ничего не делаю – сначала не могла, потом ничего толкового не получалось. Я хочу все наладить.

– Они живут, но они и умирают.

– А я не живу, схожу потихоньку с ума и умру. Замечательно.

– Если бы ты сейчас меня не понимала, было бы проще. А ты все понимаешь, но делаешь вид. Может, то, что тебе так не нравится, продлевает ему жизнь. Может, он знает, что ты сейчас не живешь – нажала на паузу, пока его нет, потому что не хочешь начинать без него. Он это чувствует, и это помогает ему жить, ведь ты ждешь его, не предаешь.

– Это жестоко. Хватит, правда, я не хочу это слушать.– Ты не хочешь слышать не меня, а себя, но так просто себя замолчать не заставить. И поэтому ты отвечаешь «не знаю» на вполне резонный вопрос, над которым ты думала. Детский ответ. Детское решение сбежать.

* * *

...

Быть кинооператором или фотографом – это в какой-то степени скорбеть.

Снимать, проявлять и собирать образы – это борьба против времени, попытка контролировать его.

Франсуа Озон Нью-Йорк, наши дни Текстовый документ

Хуже не становится. И слава богу! И странно. Все эти дни – один лучше другого. Удивительно и прекрасно. Я настолько увлекся этим новым своим состоянием, что купил фотоаппарат, очень хороший, самый дорогой. Буду гулять по нью-йоркским улицам и фотографировать. Вспомнил и начал выписывать на бумажку сюжеты, которые когда-то Маша озвучивала. Ей иногда попадались странные люди, ситуации – все равно что готовые шедевральные снимки, нужно было только нажать на кнопку. Вот это и было самым страшным, потому что тогда волшебство рассеялось бы. Кричащая естественность сменилась бы злым недоумением, Маша не была к этому готова, а мне-то чего терять?

Читал биографию Роберта Мэплторпа. Он родился в сорок шестом году, умер в восемьдесят девятом, ему было сорок два. И вот что интересно: после того как его болезнь получила широкую огласку, работы стали продаваться значительно лучше. Смешно, но даже такие трагические моменты можно осмыслить с экономической точки зрения, и тогда становится немножко легче. Когда находишь рациональное объяснение даже самым страшным вещам, обычно легче. Пугает неосмысленное.

Ну, так вот: труд, человеческий фактор, один из экономических ресурсов (трех, четырех, пяти), ресурс ограничен, количественно диапазоны этого ограничения можно очертить средней продолжительностью жизни ньюйоркца, мужчины, с поправкой на риски – в этом мастера страховщики, с ходу я бы назвал нетрадиционную ориентацию и богемный образ жизни. Но кто будет проводить такие расчеты, разве что какой-нибудь маньяк с личными мотивами, вроде женщины, стрелявшей в Уорхола, а тут – на тебе, на блюдечке вердикт.

Ресурс его таланта тут же сузился в диапазоне ближайших десяти – пятнадцати лет – в лучшем случае, да и в каком состоянии. Чем реже ресурс, тем выше его рыночная цена. Вот так. Жаль, что расценки на мои способности к инвестанализу и сопровождению сделок не взлетели до небес – как оригинально: смертельно больной инвестбанкир. Хотите посмотреть на смертельно больного инвестбанкира, очень молодого, у него еще невеста в Москве первая красавица? Вам интересно, может, он и ее успел заразить? Приходите к нам.

Ну, про молодость явно лишнее, избыточная информация, и так понятно, что они там все молодые. Не смешно, наверное. Да я бы никогда и не вернулся, даже если бы деньги выросли в сотни раз. Мне сейчас очень хорошо, если бы не те моменты, когда я возвращаюсь к реальности, к пониманию того, что всё пшик, конечно. По этой причине я долго не выходил из дому, не представлял, как это – ты гуляешь, хорошо себя чувствуешь, франтом повязал шарфик, жмуришь глаза от солнца, и вдруг – молнией – мысль, что скоро конец. И становишься, как оглушенный, и некуда бежать.