Чтение онлайн

– Засасывает, да?

– Что?

– Эта старая история.

– Это ты меня засасываешь. А раз тебе так дорог Пушкин… – Он ухмыльнулся: – Так что? Почему твоя Кати ничего не рассказала Натали? Понимала же, чем может кончиться этот поединок для ее Жоржа?

– Могла, согласна. От особняка Геккерна, где она жила на Невском, и до пушкинской квартиры на Мойке – шестьсот пятьдесят метров. Девять минут ходу. Я проверяла.

– Ого! Серьезно, проверяла? Вот ты даешь! И что? Почему она их не пробежала тем же вечером? Или следующим утром, в день дуэли?

– Говорят, Кати была полностью под влиянием барона и Дантеса. Потому и не прибежала. – Я склонила голову. – Но я думаю… Ее просто тошнило от сестры.

– Ревновала к мужу?

Я покачала головой. Не все так просто.

– Видишь ли, Натали всегда везло. И в детстве. И после. Ее любили. Потакали ей. Она и вела себя как избалованное дитя. Ей хотелось Дантеса. Она получила Дантеса. Но одно дело, когда он был ничей…

– …и другое, когда он стал мужем сестры.

– Именно. И на этом этапе уже можно было бы поберечь чувства Катрин и перестать кокетничать с ее супругом на глазах всего света. Думаю, Кати просто хотела, чтобы все закончилось. Как угодно. Дуэль должна была стать той самой точкой. И, собственно, ею стала. Для Пушкина, прежде всего.

– Но не для старшей из сестер Гончаровых?..

– Для Кати дуэль тоже оказалась точкой. Но отправной. Видишь ли, есть несчастье – и несчастье. Было: несчастное детство, несчастная молодость – увядание на Полотняном Заводе. Потом – Петербург и несчастная любовь. Потом – это безумное внезапное замужество. Тут Катрин попалась в ту же ловушку, что и Пушкин.

– Неправильный выбор?

– Скорее иллюзия того, что она может сделать Жоржа счастливым, что он поймет, и осознает, и оценит… В общем, ты понял. Никто никогда ничего не осознает, не оценит, не влюбится из благодарности. Но жуткий Сульц, где они поселились с Дантесом после позорного его изгнания из Петербурга… Оттуда, из той франко-немецкой дыры, где все и всё было чужое, Полотняный Завод с нетрезвой матерью казался, наверное, потерянным Раем.

– Да ладно! Бывают дыры и похуже. Она ведь небось в имении Дантеса обитала? Баронесса. Жилые метры имелись. Сад там, парк… По-французски говорила, проблем с языком никаких.

– Она была совсем одна. Муж ее не любил. Тесть – я имею в виду родного отца Дантеса – явно оказался разочарован выбором сына. Она стала вечным напоминанием о рухнувших надеждах. Все это эльзасское семейство не то что было к ней агрессивно настроено. Оно ее просто не замечало. А Катрин делала все, чтобы им угодить, но им от нее был нужен только наследник – а рождались одни девочки, девочки, девочки – три подряд. Плюс ее с немецким педантизмом то и дело упрекали, что брат Дмитрий задерживает положенное годовое содержание, и Кати без конца унижалась перед Дмитрием, выпрашивая у того денег и щенков русских гончих для Жоржа. Что, как ты понимаешь, не улучшало отношений с любимым братом.

– Бедолага. – Слава притянул меня к себе на колени.

– Единственной отдушиной могли стать письма. Но ни сестры, ни тетка Загряжская ей не писали, так и не простив, что Кати не предупредила их о дуэли. А пока она проваливалась в свое тихое отчаяние, Натали вернулась в Петербург, продолжала посещать балы. Ее по-прежнему все любили: любили в свете, любил царь. – Я задумалась. – Понимаешь, иногда и «любимость» или «нелюбимость» является вроде как дополнительной чертой характера. Как, знаешь, у викингов считалась чертой характера везучесть и невезучесть. Получается, Катрин была – с рождения и до ранней смерти – нелюбима.

– Чувствую, закончилось все не айс.

Я кивнула.

– Она родила-таки наследника Дантесам. Последнюю надежду заслужить любовь Жоржа. Но как раз на том перепутье, во время тяжелых родов, нужно было выбирать. Либо ребенок, либо мать.

– И Дантес выбрал ребенка?

– Думаю, выбор был ее собственным. Она понимала, кого из двоих хотел видеть рядом ее Жорж. И просто согласилась с ним.

Я помолчала, отвернулась вновь к мемуарам Двинского.

– Знаешь, иногда мне кажется, что несчастье Катрин перекрывает даже трагедию Пушкина.

Он поцеловал меня сзади в шею.

– От него все-таки остались гениальные стихи. – Он вздохнул. – А вот твой папа2 зря взялся писать мемуары. Не фонтан, если честно. Ты вглядись, что он тут пишет.

– Что значит – вглядись? Я уже третий раз их вычитываю.

– И не видишь? – Он ткнул некрасивым пальцем в экран.

– Ну и? – Я с вызовом подняла голову от плоских ногтей к плоскому же лицу: всему виной примесь татарских кровей.

Отличная мы с ним парочка, конечно – носатая и…

– Это скучно, Ника. Это претенциозно, наконец.

– Он – поэт, а не бытописатель!

– Тогда зачем здесь столько застольных баек? Все эти юношеские дружбы, ставшие теперь литературной мафией. Зачем это описывать – чтобы что?

– Это, вообще-то, называется реалистической прозой.

– Не реализм, а меркантилизм, Ника. И название – банальщина какая – Река жизни! Не река, а супчик – из мослов знаменитостей. И заметь: из покойных и титулованных премиями. Может, он и был большим поэтом, но сейчас он – средней руки беллетрист!

Я почувствовала, как руки сжались в кулаки. Убогая шавка с окраины, ты на кого тявкаешь?

– Пошел вон, – тихо сказала я.

Несколько секунд он смотрел на меня, не мигая. Потом молча вышел в прихожую, некоторое время возился там, очевидно, надеясь, что я его позову. Я сидела, уставившись в черные значки редактируемой страницы, и ждала, когда хлопнет дверь.

– Он хоть стихи-то еще пишет? – раздалось из коридора. Пауза. Дверь наконец хлопнула.

Днем позже Двинский ответил мне на тот же вопрос.

– Очень редко.

Мы гуляли по берегу залива, изредка раскланиваясь с его знакомыми. Небо над нами было расчерчено полупрозрачными перьями облаков, солнце садилось, чайки кричали как брошенные дети.

– Бывает бедность, долги, вон как у вашего Пушкина, без фрака порядочного, в тесном знакомстве с трактирщиками и девками, а стишки прут. И ничего не имеет значения – несчастная любовь там, недолеченный сифилис, проигрыш в штосс, если вот та единственная штука, которой ты дорожишь в этом мире – стихи, – пишутся. Пушкинская легкость ведь на самом деле – иллюзия, стихи – да, прелестные, однако при всей наружной простоте он марал и правил их порядочно. Но было вдохновение. А потом оно иссякло, помните? Журнальцы тогда еще сетовали – мол, его поэтический дар стремительно стареет, ах, почему прекрасное на этом свете так недолговечно? Муза умолкла, сумерки Аполлона. А ему жить не хотелось.