Чтение онлайн

Дела мои варьировались изо дня в день. Следовало то разобрать накопленные за многие годы публикации в толстых журналах. То собрать архив критики – часто весьма нелестной. То править многочисленные вступительные слова, которые Двинского просили писать молодые дарования – он неизменно был щедр на похвалу. Мне, всю жизнь запертой в своей раковине, приходилось теперь общаться по телефону с самой разношерстной публикой – от редакторов и издателей до телевизионщиков и хранителей литературных домов-музеев.

– Сам это ненавижу, – признавался он. – Но как иначе? Коммуникация нынче – обязательный для выживания инструмент. Демократия сделала нас равными, но некоторые оказались равнее. Те, кто быстро умеет достичь своих целей через эти ваши приложения – найти жилье, найти работу, найти друзей, найти любовников. Быстро войти в контакт и быстро же из него вынырнуть. Не умеешь взаимодействовать – ты труп. А я уже в том возрасте, когда играть с этим не стоит: того и гляди станет правдой.

Да, Двинский – удивительное дело! – совсем не стеснялся своей старости: все эти прибаутки вокруг лысин, геморроев, вставных челюстей (днем кусает, ночью плавает, а, Ника, что это?). Я отгадывала под общий смех (уханье Двинского перекрывало остальных) и все вспоминала отца, так стыдившегося признаков возраста. А Двинский обожал себя шутливо хоронить, и хоть я и научилась, как его дочери, реагировать на такие заявления с иронией, но каждый раз внутренне сжималась. Нет, хотелось мне сказать, только не ты! Я так поздно тебя нашла. Побудь рядом еще немножко, посвети мне, погрей меня! Ради этого я готова беседовать с неинтересными мне людьми, тратить время на бесконечный обмен мейлами с правками по ранним стихам с редакцией толстых журналов, вычитывать твою критику и мемуары… Выйти из личного сумрака, предать свой XIX век внутри, позволить реальности, вечно притворяющейся интереснее, чем она есть на самом деле, наконец окружить меня.

Иногда он отправлял меня на чердак, куда складывал коробки с черновиками, и я радостно бежала наверх: все-таки работать с пыльными поблекшими листками мне было привычнее и милее. Человек с астмой рисковал бы там серьезным приступом, а так это была вполне банальная антресоль, где у открытого зева люка с вываливающейся вниз лесенкой скопилось немало заброшенных коробок. Я не спеша открывала их, обнаруживая то сервизы пятидесятилетней давности, то меховые горжетки, душно пахнущие зверем и нафталином, то обтрепанные номера «Нового мира» из восьмидесятых. И вдруг – неожиданно легкая, кривовато заклеенная скотчем коробка. Вскрыв ее, я озадаченно крутила в руках кусок голубой синтетики в бисере и блестках.

– Какого черта вы там делаете?!

Я вздрогнула. Ткань выскользнула из рук и как живая с легким шорохом приземлилась обратно в коробку. Внизу у люка стояла, запрокинув голову, Алекс. И, господи, что у нее было за лицо!

– Простите. Олег Евгеньевич хотел узнать, не осталось ли здесь каких-то документов…

– Вылезайте оттуда, – приказала мне Алекс. – Сейчас же.

А когда я неловко спрыгнула с лесенки и встала провинившейся ученицей перед младшей из сестер Двинских, она отчеканила ледяным тоном:

– Не смейте. Больше. Туда лезть. Вам ясно?

– Но ваш отец…

– Ничего там для него интересного нет. А уж для вас – и подавно. – И добавила, видно смутившись моего ошарашенного лица: – Это личные вещи. Пусть ищет основания для своего бессмертия в другом месте.

И, резко развернувшись, сбежала вниз. Я проводила ее глазами и подняла голову – загадочная коробка манила, пела русалочью песню. Аккуратно прикрыв люк, я решила вернуться той же ночью и вытащить тайну Алекс на свет божий.

А точнее, под настольную лампу в моей комнате. Было часа два ночи, когда я добыла ее: матеря про себя каждую визгливую половицу и опасаясь навернуться в полутьме вниз с коробкой в руках. На грохот – я была в том уверена – прибегут все члены семьи в исподнем и, едва убедившись, что я не свернула себе шею, выгонят меня с позором из дома…

Я, и верно, сильно рисковала. И вот содержимое картонки покрыло мою постель. На что я рассчитывала? На секрет в секрете? Полуистлевшее письмецо на дне? Футлярчик с роковым колечком? Ни в глубине коробки, ни внутри ткани – а я ощупала каждую из ярких тряпочек! – ничего не оказалось. А сами тряпочки: и та самая голубая, со стразами, и розовая в блестках, и бежевая с сеточкой, и еще парочка: с вышивкой да с юбочкой, оказались купальниками для гимнастики. Тощая длинноногая Алекс, конечно же, в прошлом должна была заниматься чем-то вроде балета. Художественная гимнастика тоже вполне подходила. Но купальники были явно рассчитаны на девочку не старше двенадцати. От сияющих в слишком ярком в глубокой ночи свете стразов и блесток рябило в глазах. Убогая синтетическая мишура, столь далекая от элегантности нынешней Алекс, с ее пристрастием к минималистической цветовой гамме и сложному крою… У меня никак не получалось совместить содержимое коробки с опрокинутым лицом накануне.

– Алекс любила заниматься художественной гимнастикой? – спросила я на следующий день у Двинского. Мы пытались навести порядок в его документах в ноутбуке – там царил воистину поэтический хаос.

– Не думаю. – Насупленная бровь Двинского не дернулась при моем вопросе. Он, старательно высунув язык, перемещал файлы на рабочем столе компьютера в заготовленные мною по годам и по темам папки. «Контракты с издательствами». «Контакты с толстыми журналами». «Рецензии». «Критика».

И, удовлетворенно выдохнув, повернулся ко мне.

– Это мы с Викой, второй женой, ее пихали. Тщеславные молодые родители. – Он пожал плечами. – Нам казалось, у девочки были способности. Потом Вика ушла. И я перестал настаивать. Полагаю, Алекс только обрадовалась. – Он встал со стула, с явным удовольствием и уже не смущаясь моего присутствия, потянулся. – Хотите, Ника, домашнего лимонада? Мы сегодня неплохо потрудились, а?

Попивая уже на крыльце из запотевшего стакана лимонад, – лимон, листья эстрагона и чуть-чуть сахара, Никочка: без него, увы, невкусно! – я попыталась совместить только что сказанное с лицом Алекс накануне. Банальная история – родители тащат ребенка на кружки, дитя пассивно сопротивляется. Наконец, когда вопрос будущей олимпийской карьеры отпадает, а родители устают возить ребенка по шесть раз в неделю в секцию, занятия прекращаются. Ребенок счастлив и забывает свои мучения как страшный сон: детский ум короток. Коробка с дорогостоящими купальниками для выступлений отправляется на чердак. Покрывается пылью. Иногда – выбрасывается, иногда – передаривается тем, у кого дети выходят на следующий круг гимнастических мук. Что тут такого? Откуда истеричное требование Алекс не трогать старые тряпки? И это выражение на лице – смесь ярости, отвращения, и – не почудилось ведь оно мне? – болезненного стыда.

Стиральная машина стояла в ванной Двинского. По большому счету это была единственная причина, по которой кто-либо из домашних теперь навещал «ту самую» ванную комнату. Я заполнила стиралку своим бельем, включила программу, огляделась и вздохнула.

Здесь все оставалось идеально чистым – и оттого странно неживым. На двери уже не висели ни его банный халат, ни полотенца. Но в шкафчике над раковиной так и лежала электробритва, зубная щетка – Двинский гордился тем, что у него, в отличие от прочих послевоенных питерских детей, еще остались (в недостаточном, недостаточном количестве, Ника!) свои зубы. Тяжелый флакон темного стекла – итальянский одеколон, привезенный Алекс. Я открутила крышку, прикрыла глаза: да, это был его запах. Цитрус, лаванда, бергамот. И сандал – к концу дня на его коже тот становился словно бархатным. Ностальгия, не по Двинскому, но по тому времени, когда я его любила, накрыла меня вдруг девятым валом, к горлу поднялся комок. Я почувствовала слабость в ногах и присела на секунду отдышаться на край ванны, прикрыла веки.

Раз, два, три. Держи себя в руках. Не смей по нему плакать. Он не заслужил твоих слез. Я заставила себя дышать ровно. Минута – и затуманенным глазам вернулась резкость. И тогда я увидела их: бурые пятна между стыками светлой плитки рядом с окном.

В принципе, эти пятна могли быть чем-то иным: йодом, например, или ржавчиной. Почему же я сразу поняла, что это кровь? Несколько секунд, замерев, я смотрела сверху на бурые метки. Потом прошлась, склонившись, вокруг ванны, отодвинула мебель под раковиной, табурет, на который Двинский бросал одежду… и нашла такие же еще в трех местах. Под ковриком. На стыке между стенкой и ванной. На подоконнике под окном. Каждый раз кровь явно замывали, но без фанатизма, с какой-то усталой небрежностью, будто особенно не скрывая. Каждый раз ее было немного – несколько капель то тут, то там… но они были. Я задумалась: Двинский мог порезаться при бритье, да только брился он электробритвой. Мог пораниться в саду – но не несколько же раз, да и замывать рану пошел бы сразу к раковине, что не объясняло пятен рядом с окном.