Чтение онлайн

Кожа, вымазанная то ли какой-то мазью, то ли каким-то соком — в общем, чем-то липким, — почти успокоилась; лишь несколько нарывов не давали шевелиться слишком резко, в основном в паху.

У самого горла была аккуратная, зажившая кусаная рана. Даниэль вспомнил о ненависти, ужасе и бессилии, о сжимающихся клыках. Его передёрнуло.

Одежды не было. Но холод его не достигал: вокруг, с шести сторон, не затухая, горели почти бездымные костерки, от которых тянулось во все стороны живительное тепло.

Рядом под лопухами лежали мясо, рыба, варёные яйца, клубни-корни, пригоршни ягод в широких лопушиных листах и вода в котелке. Роскошь королевских пиров.

Над головой свили кроны два невысоких молодых деревца; ветви, выломанные у тех, что постарше, довершали аккуратно и со знанием дела построенный шалаш.

Даниэль было подумал, что их с Хшо нашёл по случайности какой-нибудь рейнджер, охотник или друид, но вокруг (в пределах небольшого полукружия у реки, за которое Ферэлли, очень слабый, пока не заходил) не было ничьих следов, кроме следов маленького Хшо.

Правда, самого схарра что-то почти не было видно. Или Даниэль упускал моменты, когда тот прибегал к нему, принося все новую еду, сам в это время засыпая (он спал почти постоянно), или просто Хшо ютился где-то рядом и решительно ему не докучал, — только все это было очень похоже на сказку.

Рядом текла широкая, достигшая первых холодных волн сентябрьского разлива Иленн. Солнце сверкало в ней, свежий ветер не утихал. Противоположный берег был бесконечно далёк, казался лишь изломанной тёмной полосой за гладью темно-синих струй.

Но, странное дело, деревья вокруг были совсем не осыпающимися, не темнеющими, а все ещё жёлто-алыми, часто даже зелёными. Далее на запад зелени было ещё больше, в то время как восточнее, к северу от великой реки, стекающей с далёких ледников, леса опадали, погружаясь в подступающий зимний сон.

Впрочем, странным это было лишь для разума человека, привыкшего к жизни размеренной и чёткой. Подумав, Даниэль вспомнил все сказки и предания, повествующие о власти Отца лесов, — все, что слышал в детстве и ранней юности.

Хельтавар был жив, хотя не всякому были понятны и доступны царящие в бесконечном зеленом теле логика и закон. Но даже просто отцветая, отпуская листья умирать на землю с холодеющей травой, он засыпал не сразу и не целиком. Сначала цепенели окраины, затем волнами холод пробирался все глубже и глубже, все ближе к сердцу Отца... Возможно, где-то в бесконечности, в неразысканной и неоткрытой людским глазам глубине он вечно был зелен и силён. Возможно, сердце его, зеленое, шелестело и билось, не прекращая, всегда.

...На третий день, ранним утром (ни тело его, ни разум больше не могли спать), Даниэль пришёл в себя настолько, что искупался, высушился на свежем ветру, вздрагивая от холода (вокруг было сухо и действительно холодно), но заставляя себя терпеть, оделся (одежда вместе с сумками хранилась между вылезшими на поверхность старых, изломанных древесных корней, под сенью кроны высокого вяза, возвышающегося в восьми шагах от шалаша) и только теперь, не чувствуя тошноты, подступающей к горлу от каждого движения, осмотрелся более внимательно.

Логово схарра нашлось за бугром, и было чем-то средним между грязной землянкой и прохудившимся шалашом.

— Даньель! — воскликнул Хшо, услышав и увидев его, мгновенно просыпаясь. Глазки его блестели, коготки теребили шерсть на запястьях, более светлую, чем выше и ниже на руках: так выражалась сильная затаённая радость. — Ты встал!

— Угу, — молвил Ферэлли, рассматривая его.

— Как ты? — спросил малыш, вскакивая и выгибая шею, начиная снизу заглядывать ему в глаза.

— Жив, — помедлив, он добавил: — Ты меня спас, малыш.

— Аха, — Хшо согласно кивнул, подходя вплотную и начиная тереться головой о Даниэлеву поясницу, — ты был весь в порче. Порченый весь, — схарр вздохнул, — и кровь твоя была дрянная. Вхаллк.

— Ты укусил меня, — спросил Даниэль, поглаживая рукой жёсткую шерсть его головы, — зачем?

— Чтобы стекла дурная кровь.

— А-а... — кивнул Даниэль, отстраняясь, потирая рукой укус, глядя в его глаза. — Что потом?

— Потом нужно было, чтобы чёртова дрянь ушла. Я оставил тебя так, только ходил вокруг. Она любит живых, — ты был почти мёртвый. Ну, гадил под себя. Ей это не понравилось. Она не любит дерьмо, — в утверждениях схарра не было ни намёка на насмешку или веселье. — Вот она и ушла. Надо было только... подождать.

Даниэль несколько минут молчал, глядя куда-то в шелестящие реки листвы.

— Даньель! — жалобно воскликнул Хшо, — не молчи так! Тхшо-о-о! Не молчи! Ну, ударь меня! Слышь?! Ну чего я сделал не так?! А?..

— Не ори.

— Скажи, скажи!

— Ничего. Не бойся. Ты все сделал, как надо. Я просто ещё не совсем ожил. Мне трудно... говорить... Но спасибо тебе, малыш.

— Мой Даньель! Хру-у-у! — Он снова полез обниматься, и юноша крепко прижал малыша к себе, чувствуя его гибкое, сильное тело, греясь исходящим от него теплом. Не вслушиваясь в шептания, которые малыш тараторил, — кажется, едва удерживаясь от слез.

— Чем ты вымазал меня, что кожа так быстро прошла?

— Н’шо-о? Мушш? A-а!.. Я лизал тебя. Много лизал. Ты был чистый, но от песка весь в крови. Слизал всю кровь, потом опять, и ещё... уже сладкая она была, да. — Малыш отодвинулся, шагнул назад, совершенно по-человечески развёл руками, одновременно пожимая плечами и поднимая брови в выражении удивления, смешанного с «что только не бывает в жизни?..»

— Хшо?

— Н’шо-о-о?

— Знаешь что? — спросил Даниэль, тяжело вздохнув, как-то расслабленно и бессильно глядя на него.