Чтение онлайн

Гимн смолк, и Пайкстафф заговорил о любви между Гарри, Сэл и Китом. Он сказал, что это была истинная любовь, настолько близкая к божественной любви, о которой они только что пели, насколько это вообще возможно для простых смертных. Люди начали плакать.

Когда Брайан закончил, Джимми Манн снял свою треуголку и, держа ее в руке, начал молиться экспромтом. В методизме так было принято. Люди молились или предлагали спеть гимн, когда на них находил дух. Теоретически все они были равны перед Богом, хотя на практике женщина редко брала слово.

Джимми просил Господа исцелить Гарри, чтобы тот мог и дальше заботиться о своей семье. Но молитву грубо прервали. Появился Джордж Риддик с фонарем в руке и крестом на груди. Он был в полном священническом облачении: сутана, ряса с пышными рукавами и кентерберийская шапочка, квадратная, с острыми углами.

— Это возмутительно! — крикнул он.

Джимми замолчал, открыл глаза, снова закрыл их и продолжил:

— О Боже, отче наш, услышь нашу молитву сего вечера, мы просим…

— Довольно! — взревел Джордж, и Джимми был вынужден остановиться.

Брайан Пайкстафф заговорил дружелюбным тоном:

— Добрый вечер, ректор Риддик. Не хотите ли присоединиться к нашей молитве? Мы просим Бога исцелить нашего брата Гарри Клитроу.

— Духовенство созывает паству на молитву, а не наоборот! — гневно ответил Джордж.

— Вот только вы нас не созвали, ректор, верно? — сказал Брайан.

На мгновение Джордж растерялся.

Брайан продолжал:

— Вы не созвали нас молиться за Гарри, который стоит сейчас, в этот самый миг, на берегу той великой темной реки, ожидая, будет ли воля Божья на то, чтобы он переправился сегодня в божественное присутствие. Если бы вы нас позвали, ректор, мы бы с радостью пришли в церковь Святого Матфея, чтобы помолиться с вами. Но вы этого не сделали, и вот мы здесь.

— Вы невежественные деревенщины, — неистовствовал Джордж. — Вот почему Бог и поставил над вами священника.

— Невежественные? — раздался женский голос, и Эймос узнал Энни Манн, одну из своих прях. — Не настолько мы невежественны, чтобы перегружать телегу с репой, — сказала она.

Раздались крики согласия и даже редкий смех.

— Бог подчинил вас тем, кто знает лучше, и ваш долг — повиноваться власти, а не перечить ей, — сказал Джордж

Наступила короткая тишина, а затем все услышали громкий, мучительный стон из дома.

Эймос подошел к двери и шагнул внутрь.

Сэл и Кит стояли на коленях по ту сторону кровати, сложив руки в молитве. Хирург, Алек Поллок, стоял в изголовье, держа Гарри за запястье.

Гарри снова застонал, и Алек сказал:

— Он уходит, Сэл. Он покидает нас.

— О Боже, — простонала Сэл, и Кит заплакал.

Эймос молча и неподвижно стоял в дверях, наблюдая.

Через минуту Алек сказал:

— Он ушел, Сэл.

Сэл обняла Кита, и они заплакали вместе.

— Его страдания закончились. Наконец-то, — сказал Алек. — Теперь он с Господом Иисусом.

— Аминь, — произнес Эймос.

На земле, принадлежавшей епископскому дворцу, где когда-то, если верить кингсбриджским легендам, монахи выращивали бобы и капусту, Арабелла Латимер разбила розарий.

Ее семья была этим крайне удивлена. Она никогда не проявляла интереса к возделыванию чего бы то ни было. Все ее обязанности были подчинены мужу, епископу: управление его домом, устройство обедов для высшего духовенства и разных представителей аристократии графства да появление рядом с ним в дорогой, но респектабельной одежде. И вот однажды она объявила, что собирается выращивать розы.

Это была новая идея, захватившая воображение нескольких модных дам. Не то чтобы повальное увлечение, но модная причуда, о которой Арабелла прочла в «Дамском журнале» и загорелась.

Ее единственная дочь, Элси, не ожидала, что этот энтузиазм продлится долго. Она полагала, что мать быстро устанет от вечных наклонов и прополки, необходимости поливать и удобрять, а также от земли, которая забивается под ногти и которую никогда до конца не вычистить.

Епископ, Стивен Латимер, проворчал: «Забава дней на девять, попомни мои слова», — и снова углубился в чтение «Критикал Ревью».

Оба они серьезно ошибались.

Когда Элси в половине девятого утра вышла на поиски матери, она нашла ее в саду. Вместе с садовником она раскладывала навоз, набранный в конюшне, вокруг стволов растений прямо под холодным дождем с мокрым снегом. Заметив Элси, Арабелла бросила через плечо:

— Мне надо защитить их от заморозков, — и продолжила работу.

Элси это позабавило. Она усомнилась, держала ли ее мать в руках лопату до сегодняшнего дня.

Она огляделась. Зимой розовые кусты стояли голыми прутьями, но очертания сада все равно были видны. Вход в него вел через плетеную арку, которая летом служила опорой для буйства вьющихся роз. За ней располагался квадрат низкорослых розовых деревьев, которые летом вспыхнут пламенем цветов. Далее шпалера, прикрепленная к участку разрушенной стены, возможно, построенной теми самыми монахами для защиты огорода, поддерживала вьющиеся растения, которые в жаркую погоду разрастались, как сорняки, и цвели яркими пятнами, словно ангелы на небесах небрежно расплескали свои краски.

Элси давно казалось, что жизнь ее матери уныло пуста, но она бы хотела, чтобы та обрела занятие более осмысленное, чем садоводство. Однако Элси была идеалисткой и интеллектуалкой, а Арабелла — ни тем и ни другим. «Всему свое время, — сказал бы отец, цитируя Книгу Екклесиаста, — и время всякой вещи под небом». Розы принесли в жизнь Арабеллы радость.

Было холодно, и Элси нужно было сказать нечто важное.

— Ты долго еще? — спросила она.

— Почти закончила.

Арабелле было тридцать восемь, она была намного моложе мужа и все еще обворожительна. Высокая и стройная, с копной светло-каштановых волос с рыжеватым отливом. Нос ее был усыпан веснушками, что считалось недостатком, но на ней они почему-то выглядели очаровательно. Элси отличалась от матери не только внешностью — у нее были темные волосы и ореховые глаза, — но и характером, хотя люди говорили, что у нее прелестная улыбка.

Арабелла протянула лопату садовнику, и обе женщины поспешили в дом. Арабелла сняла сапоги и плащ, пока Элси промокала полотенцем свои влажные волосы.

— Сегодня утром я собираюсь спросить отца о воскресной школе, — сказала Элси.

Это был ее большой замысел. Она была в ужасе от того, как в ее родном городе обращаются с детьми. Они часто начинали работать в семь лет и трудились по четырнадцать часов в день с понедельника по пятницу и по двенадцать часов в субботу. Большинство так и не умели читать и писать больше нескольких слов. Им нужна была воскресная школа.