Чтение онлайн

Из этого своекорыстия вырастает семейная солидарность, групповая солидарность, видовая солидарность. Вот семейство слонов в движении: старшие окружают защитным кольцом уязвимых детенышей. Вот спасающаяся бегством стая павианов: старшие самцы прикрывают отход самок и детенышей, способны даже сообща броситься на льва или леопарда; кто-то жертвует собой, но хищника побеждают. У некоторых пернатых все местные представители одного вида атакуют врага, угрожающего птенцу. Бывает и помощь межвидовая: аист на спине носорога освобождает зверя от насекомых, сам получая корм и защиту. Когда зебры, как водится у лошадиных, хотят покататься в пыли, роль караульного, высматривающего хищников, может взять на себя конгони.

И опять перед нами ряд: акация — антилопа — простейшие — термит — трава. Всюду в природе переплетаются разные взаимоотношения, различные симбиозы наслаиваются, связываются между собой. Тем самым все живое смыкается в единстве зависимостей, импульсов, симбиозов. В этом контексте делить формы жизни на высшие и низшие — полная бессмыслица. Разница между видами определяется не их качеством, а функцией.

Никто не может существовать в замкнутом помещении. Различные виды создают друг другу предпосылки для существования, встречаются, чтобы взаимно обеспечить необходимые жизненные условия. Лишь ограниченностью взглядов можно объяснить склонность вида считать какие-то травы сорняками, каких-то животных — вредителями.

Красота и сила жизни заключена в согласованности функций. В предельном своем проявлении своекорыстие должно приводить к солидарности со всеми прочими созданиями, солидарности с самой жизнью. Своекорыстие — основа всякой этики, но в той мере, в какой экологическая этика подразумевает умеренность и ограничения в борьбе за существование.

Если какое-то создание чрезмерно берет верх в борьбе за существование, выходит за рамки своей роли, это повреждает хрупкое плетение зависимостей, условий, импульсов. Если каждая биологическая форма играет свою роль в ансамбле, то от подавления какой-то формы и уменьшения многообразия жизнь становится беднее. Исчезнувшие формы нельзя возместить. Утраченный инструмент — потеря для всего оркестра, симфония звучит уже не в полную силу. Возможно, современность этого не замечает, зато будущее может пострадать. Планета, на которой скудеет видовое богатство, теряет что-то из динамической стабильности, которая обеспечивает приспособляемость и выживание.

Вид, преобладающий до такой степени, что нарушает баланс и многообразие жизни, угрожает самому себе. Уязвимость природы может превратить торжество в самоуничтожение.

Если ты не готов осознать свое место в ансамбле с акацией и антилопой, значит, ты не разобрался в самом себе. Значит, наглухо закрылась дверь, ведущая в зеленые покои души.

Потомок 1470 — возвратись на его земли, разрываясь между ощущением близости и посторонности, доискиваясь своего «я»! На путях длительной эволюции ты разделил прошлое с несчетным множеством жизненных форм. Для тебя нет будущего, отдельного от других. Твое «я» — ищи его в сопричастности, во взаимосвязях.

Простейшие, примат в лесах Гондваны, 1470, ты сам — взаимосвязь, чьи корни уходят в неразличимые дали прошлого, и в то же время взаимосвязь в настоящем — близкая, прямая, стирающая грани времени.

Когда человек в своих ретортах начинает получать некоторые из двух десятков аминокислот и других компонентов, составляющих жизнь, это подтверждает, что жизнь могла возникнуть при взаимодействии праатмосферы и праокеана. Горизонты жизни отодвигаются все дальше назад. Недавно в Южной Африке найдены похожие на споры водорослей окаменевшие микроорганизмы, чей возраст исчисляется в 3,4 миллиарда лет. И в них уже содержались те же сложные химические фабрики, какие видим в тканях человека. Из чего следует, что жизнь должна была возникнуть намного раньше приведенной цифры.

Одновременно в облаках космической пыли обнаружен ряд химических соединений, в том числе вода, очевидно синтезированных в суровых условиях космоса. Не так давно шведский исследователь Улуф Рюдбек открыл так называемое недостающее звено космической химии, долго разыскиваемую молекулу из углерода и водорода, известную под названием углеводородного радикала. В метеорите, упавшем в 1969 году в Австралии и равном по возрасту нашей планете, обнаружено шестнадцать видов аминокислот. Доказательство их космического происхождения так же просто, как убедительно: если молекулам аминокислоты на вращающейся Земле присуща «левая» асимметрия, то половина аминокислот метеорита — «левые», а половина — «правые». Получается, что химические приготовления к созданию земной протоклетки могли начаться в космосе.

Той самой клетки, что затем воплотилась в самых различных биологических формах. Стала травой, завоевавшей континенты, животными, которые кормились травой, людьми, которые кормились и травами, и животными. Стала мозгом и глазным яблоком, языком и кишками.

Тысячи миллиардов клеток вместе составляют человеческое тело с его тканями и жидкостями. Каждая клетка живет своей самостоятельной жизнью, каждый организм обязан своим существованием сотрудничеству самостоятельных клеток. И ни одну клетку нельзя изолировать во времени. В них заключено наследие от протоклетки, подготовленное в космосе.

Явление, именуемое нами жизнью, соединяет изменчивость и устойчивость. Разнообразие форм проявления жизни отражает одну из линий эволюционной связи: обновление, поиск формы, приспособление. Вторая линия выражается в устойчивости. В каждой отдельно взятой клетке по сей день плещутся волны праокеана. Однако связь с истоками носит более прямой характер. В известном смысле вообще неверно говорить о происхождении. В известном смысле мы всё еще находимся в праокеане.

Каждая клетка сама является экосистемой с рядом зависимостей. В хранящих соли праокеана миниатюрных клеточных океанах плавают крохотные одноклеточные, напоминающие строением синезеленые водоросли, которые можно найти на этой планете всюду, где есть влага. И если какое-то из созданий заслуживает определение «самое важное», это пожалуй, они, эти малюсенькие твари. В них предпосылка существования всех более сложных организмов.

Эти незримые обитатели клеток — говоря о животных, мы называем их митохондриями{31}, — присутствовали в праокеане, где некогда на заре творения они были пойманы первичной клеткой и ее потомками или сами влились в них. Оттуда, из праокеана, они следовали в клетках дальше — устойчивые, неизменяемые, сегодня такие же, какими были миллиарды лет назад. Вместе со спермой и яйцеклеткой они непрестанно передаются новым поколениям и новым биологическим формам.

Без митохондрий клетки не могли бы дышать. В то же время митохондрия настолько приспособилась к экосистеме клетки, что вне ее не может жить. Возможно, их первая встреча стала первичнейшей формой симбиоза, запевом великой жизненной симфонии зависимостей и возможностей. От первоначального симбиоза зависимость развилась до такой степени, что митохондрии приобрели характер, так сказать, специализированных органов — как отдельной клетки, так и организмов, создаваемых сотрудничеством клеток. Ты обязан своим существованием митохондриям. Они улавливают для тебя кислород, они снабжают тебя энергией, которая побуждает тебя охотиться за пищей и делать попытки улучшить мир, они чувствуют чувствами, что ты называешь своими, движут твоими мышцами, способствуют рождению твоих мыслей.

Митохондрии — каркас, на который эволюция лепит различные проявления жизни. Они — неизменность, вокруг которой формуются все изменчивости. С точки зрения митохондрий (а она может быть не менее правильной, чем точка зрения человека) каждый организм — обитель, селение, созданное ими для себя, подобно тому как термиты строят свои термитники. Кто-то вычислил, что почти половина сухого вещества человека состоит из митохондрий. Ищущий свое «я» человек является совокупностью крохотных странствующих протоживотных. Когда ты едешь по саванне, не только философ, но и биолог вправе спросить: ты ли это находишься в пути вместе со своими митохондриями или митохондрии странствуют в компании с тобой.