Чтение онлайн

А Рузе все было ни почем, скакала, как куличек по кочкам, находила по привычным вешкам тропку и болтала:

– Пока нож у тебя не затупился, срежь для меня прядь волос. Вот эту, слева. Тебе ведь не жалко, вон их сколько. А потом срежешь у меня, вот эту, справа. Ну, давай.

Кавалер присел на горелое бревно, отер запястьем вспотевшее переносье.

Нудным хором гудели над головой кровососы-комары, близко болота, вот их тлетворное дыхание, у самого горла.

Мало с Царствием Небесным набил мозолей сапогами, так еще и с этой козой-дерезой изволь по трясинам колобродить.

Кавалер строптиво фыркнул, заговорил зло:

– На кой черт тебе сдалось мое волосье? Колдовать собралась? Мне нужные люди советовали, что волосы с гребня и стриженые ногти надо сжигать. А то потом дурного не оберешься. Нечем будет по райской лестнице карабкаться, нечем будет место в раю выкупать - ангелы, говорят, все безволосые, людским волосам завидуют, берут на заставах в мытарствах человеческие волосы на парики...

Только мои волосы я никому не дам остричь, пока живой. Мой урожай пусть чужие руки не трогают.

Рузя топнула босой ножкой - из под болотных трав порскнула сонная водица.

– Я же тебе говорила, что не умею ворожить. Подари просто так. Разве тебя каждый день учат журавлей пасти?

– Ладно, - Кавалер вынул из поясных ножен казацкий нож, с ясным кровотоком и клеймом - сам точил недавно, Царствие Небесное учил оружие держать в порядке. Взмахнул, не глядя и подал Рузе тяжелую витую прядь, в локоть длинной.

Девочка кивнула. Приняла.

– А теперь мою. Вот отсюда, с виска... Только я зажмурюсь, а то страшно.

– Я быстро. Не бойся.

В Рузиной ладони смешались две пряди - прямые и кудри, одна невесома, как сон, вторая тяжела, как деготь.

Белая овечка с черной встретились.

Рузя благодарно кивнула, спрятала подарок за пазуху.

– Щекотно теперь. А хворостинку нашел? Мы уже пришли. Только здесь нужно говорить тихо.

Деревянные сваи были вбиты в края заболоченного птичьего пруда, как гнилые зубы в десна.

Густо и сильно дремали пологие берега в зарослях осоки и пушицы.

Кавалеру почудилось - будто нарочно клубы травяные по зарослям рассыпались.

И вправду, были свиты из речных трав большие гнезда. На страже, одноного, по колено в воде застыли большие белые с рыжиной птицы. Клювы меченосные, головы голые, красные. А ноги долгие и сухие как голодные годы.

– Журавлины долги ноги не найдут пути дороги - шепнула Рузя, поманила к камышовому шалашу - единственное что здесь выстроено было человеческими руками.

– Здесь сегодня другая женщина ночует, я завтра буду не спать. Вон то гнездо свободное, мать с отцом лягушек ушли ловить... Там можно посмотреть, только руками не трогай, иначе оставишь свой запах, журавлей с яиц спугнешь. Обидятся, не вернутся. Они русского духа не любят, так понимай.

Рузя встала на корточки, расшевелила привядшую осоку, и показались наяву два оливкового отлива крупных яйца, вроде гусиных, только в частый крап.

Нахмурилась.

– Ну вот, наклевыш... Проглядели, - она обернулась к шалашу, зашипела гневно:

– Дашка!

– Аюшки...
– сонно отозвался шалаш, выползла на карачках опухлая спросонок карлица в зеленом тряпье, зазевала, увидев чужого юношу, застеснялась, прикрылась шалью.

– Я тебе что говорила? Спать нельзя, следить надо. Вот теперь что нам делать, на пятом гнезде яйцо наклюнулось, неровен час дитя будет, а ты десятый сон смотришь...

– Я глаз не сомкнула, барышня...
– запищала карлица. Кавалер лишний раз порадовался, что у Рузи голос не так противен - будто кошку душат,

– Да разве уследишь, лето такое спорое... Все не ко времени в рост тянется.

– Лето у нее спорое... - сердилась Рузя, отняла у Кавалера хворостинку, - Иди домой, я сама справлюсь. Засоня!

Не дыша, Рузя перевернула второе яйцо кончиком прута и ахнула

– И тут наклев! Ну, будет нам сегодня жарко.

Нерадивая карлица Дашка покатилась себе через осоки, даже не обернувшись.

– Теперь нужно ждать целые часы. Ты если хочешь, уходи, я посижу одна. Огня зажигать нельзя, дыма журавли не любят, думают, тайга горит... Они на воле в тайге живут, клюкву едят, стебли осоки, лягушек, плавунцов. Это здесь мы их, как домашних, держим.

Рузя заботливо прикрыла гнездо соломой - ее полно валялось вокруг журавлиной кладки.

Кавалер медлил. Уходить не хотел.

– Как же ты тут одна? Замерзнешь, вон все руки в цыпках. Скоро смеркнется, холодно от воды. Не поеду я сегодня никуда, обойдутся без меня. Перетопчутся. На, держи...

Кавалер укутал Рузю кафтаном - девчонка в рукавах утонула, сразу пригрелась, съежилась. Понюхала обшлага одной ноздрей, как дикий зверек.

– Тобой пахнет. Пошли в шалаш, шептаться.

Шептались долго.

Бледная кровянистая заря пала на лесные щербатые кроны, обещала ночь. Побежала по прудам зябкая золотистая рябь - то вставала над лугами старая луна, щелкали и присвистывали в густостое безымянные птахи.

Рузя прихлебывала из закопченного котелка холодную травяную заварку с первого зверобоя.

– Я уже приноровилась. По наклеву вижу, когда родится. Птенцы трудно освобождаются от скорлуп, дольше, чем человечьи дети. Здесь много редких птиц. Даже такие есть - у них под носом мешки для рыбы висят. А в цветочной оранжерее еще такие живут - что ты увидишь - обомлеешь. Птицы розовые, как кровь напросвет, вроде аистов, только носы кривые, когда мы их в особую жару выпускаем на вольную воду, так в глазах красно, будто цыганки на заре алыми платками машут. Наших птиц в барские дома за золотые деньги продают, а журавли - те среди птиц - первые цари. У нас один птичий пастырь был, вдовец, из Трансильвании, так он рассказывал, что у них в краю водятся журавли - поджигатели. Живут, как аисты, на крышах, на зиму улетают, так их гнездо никто не смеет разорять, потому что вернется журавль с юга, увидит потраву и обязательно отомстит хозяину, подберет из костра головешку, сбросит на солому и всю хату от крыши до венца спалит. Всегда ночью.