Чтение онлайн

Юноша узкой рукой закрыл светлые Рузины глаза.

Вздрогнули веки, защекотали изнутри чашечку ладони девичьи реснички.

– Расскажи мне про твою душу... Пока нам кажется всякое, - попросила Рузя и притихла в руках его.

– Душа у меня сроду была маленькая...

– Как я?

– Как ты. Только вроде птички - ну перепелка или воробейка, хрен их разберет. Тельце как у птахи, а головка гладкая, как у девочки, она пела хорошо - заслушаешься. Смешно. Птичка-девочка. Я младенцем мою душу на пеленки выкашлял вместе с маткиным молоком. Годы шли, а она в окошко билась и пела истошно. Просила "пусти, пусти"...

– Ты пустил её?

– Конечно, пустил. Она попрыгала по подоконнику, просо поклевала, перышки распушила, душа. Доброе слово душе скажи - оживет. А я стоял, смотрел, то ли птичка, то ли девочка - хап - и схватил душу в кулак... Просто, чтобы посмотреть, зачем она, пигалица, такая, живет...

Да только кулак у меня крепок. Я мужчина. Чуть сдавил, а она - - писк - ... И сдохла.

Я горевал, снес ее в сад, зарыл под репейником. С тех пор репей засох. На том месте ничего не растет, будто землю засыпали солью.

Рузя вырвалась, глянула, окунула глаза в глаза несказанные. То ли крикнула, то ли приказала ответить:

– Скажи! Ты видишь, то, что я вижу?

– Вижу...
– солгал Кавалер.

И вдруг увидел.

Мрела заря - полевица. Гасила языком пресные звезды. Завлекала розовыми полосами.

Поперек рассвета представился колдун.

Колдун привязал к левой ноге святую икону, шепнул слово и поехал-поплыл-полетел по полевым травам, как на лыже, на одной ноге, на липовой доске.

С пойменных лугов покатил колдун на деревенские поля. Во ржи оставил проклятый прожин, собирал в суму змей, чтобы вытопить из них жир, отлить красную гадючью свечу, а потом сгноить на корню урожай и сельских первенцев. Хотел иконный колдун высосать досуха рассветный избяной дым.

Редко на беду брехали из подворотен кудлатые собаки вслед летуну.

Колдун не заметил Рузю и Кавалера.

Миновало зло.

Рассеялась по лугам новолунная ночь, сверкнула на травяных загибинках пылкая роса.

Высоко гаркал ворон, век вековал в одиночестве.

Еле видны были в сорняках серые лбы следовых камней, с докрестных времен наваленных кругалями.

Так, по следовым камням, продрогнув, вошли в овраг девочка и юноша.

Высоко и сыро разносились с овражных верхов златоустные голоса - вроде как литургию служили на лесном воздухе. Красиво и согласно пели, монастырской сладости хор, все моления невеселые, усыпительные, а слов не разобрать, опасно пролились с небес мимо сердца.

– Монашки поют?
– сонно спроси Кавалер - чудо, что-то я про здешние скиты ничего не слышал. Что там наверху?

Рузя поморщилась, будто гнилое понюхала.

– Это не скиты, а пасека. Купцы бортничают. Бога - атые. Хи - итрые.

– С каких это пор купцы заделались пасечниками, да еще в глуши на отшибе. И церковные песни, ни свет, ни заря горланят?

– Ну, ладно, не купцы, а скупцы - нетерпеливо поправилась Рузя и нахмурилась - вот непонятливый.

Плетет девка небылицы. Ну, изволь. Кавалер в тон ей пошутил:

– Значит скупые они, меда даром не дают?

Рузя уставилась на него, как на помешанного. Внятно пояснила, будто маленькому:

– Мед я сама у них беру. По средам. И воск для церкви. И пергу для стариков.

– Воруешь?

– Сами дают. И еще кланяются. Помогают донести туеса. До птичников, дальше я не позволяю. Попробовали бы они не дать. Их отец живо отсюда турнет, а куда скупцам деваться - под кнуты да на тракт. Довольно и того, что мы их терпим.
–

Рузя осеклась, отступила к крапивникам. Молодая крапивка еле-еле опушилась, зацвела мелкими белыми бурунцами. Рузя стала молча рвать стебли руками, складывала зелень в корзинку.

Будничным голосом повела разговор:

– Снесу матери. Будут летние щи. С яйцом. Ты, поди, такого и в рот не берешь. Баловень.

Кавалер опешил. Отвернулся. Промолчал - пусть знает, что обидела.

Рузя сама подошла, потянула за рукав. Посмотрела снизу вверх смышлеными глазами. Ай, стерва, разве бывают такие глаза, ореховые в багрец, как у звериньки.

– Не сердись. Я тебе скажу, а ты накрепко запомни. Странно, что тебя отец сразу не предупредил. Значит так: на пасеку ни в коем случае не ходи. Тебе там делать нечего. Мне и маме можно - нас не тронут. А тебе - нельзя. Почему, я не знаю. Я боюсь.

Кавалер, смеясь, отмахнулся, подхватил корзинку на локоть, да и саму хозяйку на забыл, играючи подбросил на плечо.

Возвращались сырой овражной тропой под низкими ветками, сильно несло от земли прелью, сокровенный запах, навечно запомнился...

Рузя по ходу раздвигала ветки, нагибалась. Приникала к голове.

И - раз - сухо коснулась губами, как укусила, там, где волосы Кавалера разделялись.

Не было этого. Померещилось.

Вот и хорошо.

– Ты похож на лошадь. Не обижайся, - шепнула Рузя, - На большую лошадь, шелковую, черногривую, так осторожно ступаешь, все шаги слышно. Только хвоя глушит поступь, да ельник на ветру ревет. Погода стихнет к полудню. ПАрит.

А мне высоко и весело с тебя на свет глядеть...

И барабаны и колокола гремят и молятся белые монашки, как обещано...

– Значит на шею села. Объездила. Шалишь, девушка... Да, ладно, утром ссориться грех. Держись крепче, сейчас в рысь поднимусь, удила закушу.
– Кавалер прикинул на глазок расстояние до деревянной лестницы высеченной Навьими людьми в обрывистом подъеме оврага, и, встряхнув карлицу на плече нетяжело побежал, прикрываясь от рябиновых и бузинных хлестких ветвей.