Чтение онлайн

Гимпо смотрит в окно, весь – в своих мыслях. Мне надо в сортир. По большому.

Сижу, стало быть, на толчке. На коленях, как вы, наверное, уже догадались, раскрытый блокнот. В руке – ручка. Меня всегда добивали эти самолетные туалеты: хлипкие дверцы, теснота, кнопка слива, которую замучаешься искать, и очередь с той стороны, и следующий, кто войдет в туалет после тебя, точно знает, что это ты навонял.

Запихиваю пышнозадую стюардессу в крошечную сортирную кабинку и впиваюсь губами ей в губы. Она вся растекается, словно подтаявшее масло. Я распахиваю ее тонкую белую блузку, обрывая по ходу все пуговицы, и кусаю ее за левую грудь. Она тихо стонет. Я чувствую ее запах – запах распаленной самки. Обезумев от похоти, падаю на колени и срываю с нее юбку и трусики. Волосы у нее между ног пахнут мылом и возбуждением. Зарываюсь лицом ей в пизду и сосу эту сочную влажную мякоть. Мой язык тонет в ее влажной щели. Она выгибается и стонет. Я мну ее грудь.

На прошлой неделе по радио передавали интервью с актером Саймоном Кэллоу, который пишет биографии Орсона Уэллса. Речь шла о том, что Уэллс очень любил мифологизировать свою жизнь, попросту говоря – сочинять всякие небылицы, так что, когда он рассказывал о своих похождениях, эти истории полностью противоречили друг другу. Ведущий программы, который брал интервью, высказал мнение, что с учетом всего вышесказанного, автобиографию Уэллса нельзя считать достоверным источником информации, и она, таким образом, абсолютно бесполезна для биографов Уэллса. «Наоборот, – возразил Кэллоу. – О человеке многое можно узнать по той лжи, которую он придумывает про себя и рассказывает другим; не меньше, чем из объективной реальности его повседневной жизни» (цитата не дословная). В этих заметках я честно пытался быть объективным, но иногда у меня просто не получалось не врать.

Я уже за себя не отвечаю.

Я только надеюсь, что это вранье – так, по мелочи, – не испортит эффектную, яркую правду. Ну, ладно, мой член не предстал на всеобщее обозрение, когда с меня упал килт в ресторане «У Оскара», и в хельсинском клубе не было двойника Ли Боуери с горящей лампочкой на голове, и все эти 23 номера возникли в качестве ученических упражнений для детской группы Нумерологического клуба. И я сразу вас предупреждаю: вы поосторожнее с этими откровениями скромного автора, который якобы хочет быть честным и искренним по отношению к читателям. Каждый, кто пишет о себе, так или иначе пытается вас зацепить: он хочет понравиться вам, дорогие читатели, хочет, чтобы вы им восхитились и даже, может быть, полюбили. А поскольку мы знаем, что в принципе мы не те люди, которые могут понравиться окружающим и которыми следует восхищаться, мы прибегаем ко всяким уловкам. Вот, например, строим из себя скромников и рассуждаем об искренности человека, пишущего о себе.

Поднимаюсь на ноги и бью ее по лицу – сильно, до крови. Снова впиваюсь губами ей в губы. Чувствую вкус ее крови. Вкус соли и первобытного леса. Хватаю ее за волосы и резко дергаю вниз, направляя ее голову к своему члену. Она берет его в рот целиком – до самой мошонки. Я снова хватаю ее за волосы и поднимаю, так что мы снова стоим лицом к лицу. Целую ее, пропихиваю язык глубоко-глубоко ей в рот. Чувствую вкус собственной спермы: она обжигает мне горло. Похоже на водку с грейпфрутовым соком, слегка разбавленную мочой. И тут у меня окончательно срывает крышу, я откусываю у нее сосок и выплевываю ей в лицо. Вот шлюха драная: ей это нравится! Она вся извивается в атавистическом экстазе – разъяренная тигрица в течке. С размаху бью ее по лицу и припечатываю головой о крышку унитаза.

– Ну, он хотя бы пытается быть с нами честным.

У меня прямо не член, а базальтовый столб. Злобная порно-Медуза обратила его в камень. Вставляю ей в девственный зад и наяриваю, как отбойный молоток. Блядешка впадает в истерику и обсирается со страху, забрызгав мне весь живот.

На самом деле, я сейчас не в самолетном сортире, на высоте тридцать с чем-то тысяч футов над Северным морем, 7 ноября 1992 года. Я сижу в кафе в Эйлсбери, и год у нас 1996-й. Я редактирую эти заметки перед тем, как сдавать их в типографию, и вот – решил написать правду.

Вынимаю обосранный член и вытираю его о ее волосы. Она смотрит на меня – смиренная, восхищенная. Помню, я еще подумал: «Ну, ладно, сучка», – и вбил свой болт в ее влажную, скользкую щель.

– И ты ему веришь?

Джунгли исходят жаром; шимпанзе и попугаи истошно кричат в густых кронах. Где-то в Африке извергается вулкан; тектонические плиты трутся друг о друга под кипящими океанами. Злобный змей бьется о ее яичники и выдает огневой вал космических головастиков; они мчатся к ожидающей яйцеклетке, сметая все на своем пути.

Сучка забеременела, и она это знает.

И все эти упоминания о том, как мы пердим и ковыряем в носу – это тоже такой разоблачительный прием.

Как и мой добрый друг Билл, я ужасно плодовитый. (В бытность свою рок-звездой, «бытность», кстати', недолгую, у меня родилось больше двух тысяч внебрачных детей.) Ее взгляд блуждает, щеки горят. Волосы липнут к мокрому лбу. Она прижимает ватный шарик к ране на груди. Я никак не могу отдышаться; черный крест у меня на груди – весь в капельках пота. Она слизывает этот пот и мурлычет:

– Мой герой.

Я не только прочел всю Библию, от «В начале сотворил Бог…» до «Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь», и не нашел там ни единого упоминания о том, как кто-нибудь ковыряется в носу; но и внимательно изучил «Американского психопата» Брета Истона Эллиса, эту аллегорически-документальную запись всех мыслимых и немыслимых проявлений женоненавистничества и садизма, и там тоже герой за всю книгу ни разу не поковырялся в носу и не высказался в том смысле, что это действительно очень приятно – поковыряться в носу, когда хочется. Все эти натуралистические описания тайных сексуальных фантазий – ими уже никого не удивишь. А мне интересно, насколько человек честен. Если он не боится признаться, что он ковыряет в носу и потом ест свои козюли – это, наверное, показатель. Хотя иногда я задумываюсь, а не слишком ли я далеко зашел?

– Ребенок… как мне назвать ребенка? – спрашивает она, потому что женская интуиция ей подсказывает, что мы больше уже никогда не увидимся, и в то же время она понимает, что это великая честь – родить ребенка от такого благородного человека.

Где границы дозволенного? Где пределы разумного?

Я улыбаюсь и решаю немного ее подразнить:

– Солнце мое, назови его в честь меня.

– Но, мой герой, – отвечает она, – как твое имя? Я усмехаюсь и этак небрежно бросаю:

– Детка, для всех я сделался всем. Имя мне – легион.

Перечитывая эти заметки, спустя два с половиной года после того, как я их написал, я понимаю, что многое из того, что написано, устарело, и сейчас совершенно не катит, и смотрится очень наивно. Но если начать исправлять, переделывать, переписывать – ну, разве что так, по мелочи: про ковыряние в носу и про постмодернистский визит в сортир, – вся вещь расползется по швам. В том отрывке про смерть рок-н-ролла надо было, наверное, предсказать и его возрождение, назвать этого малого из «Нирваны», гитариста из «The Manic Street Preachers». Может быть, я разрушил чары?