Дюна
Шрифт:
Стилгар из-за спины Чани поторопил:
– Пей, парень. Ты задерживаешь обряд.
Пауль прислушался к голосам фрименов. Теперь раздавались дикие выкрики: «Лисан аль-Гаиб!», «Муад'Диб!» Он опустил взгляд на мать. Она, похоже, мирно спала сидя – ее дыхание было ровным и глубоким. Вдруг пришли слова – из будущего, которое было его одиноким прошлым: «Она спит, покоясь в Водах Жизни».
Чани дернула его за рукав.
Пауль взял трубку в рот, услышал, как закричали вокруг люди. Жидкость хлынула в его горло – Чани сжала бурдюк. Крепкий аромат кружил голову.
Чани взяла у него трубку, передала бурдюк в руки, протянувшиеся снизу, из толпы. Пауль не мог оторвать глаз от ее руки – от зеленой траурной повязки…
Когда он выпрямился, Чани, проследив его взгляд, сказала:
– Я могу оплакивать его даже в радости Вод. И это – то, что принес нам он… – Она вложила свою руку в его, повела вдоль уступа. – У нас с тобой есть общее, Усул. Мы оба потеряли отцов – из-за Харконненов. Харконнены убили их…
Пауль послушно шел за ней. Ему казалось, что его голова отделилась от тела и затем встала на место… но как-то не так. Ноги сделались будто резиновыми и остались где-то далеко внизу.
Они вошли в узкий боковой проход, тускло освещенный настенными светильниками. Наркотик уже начал действовать, разворачивая время как раскрывающийся цветок.
Когда они повернули в следующий полутемный тоннель, ему пришлось схватиться за Чани, чтобы не упасть. Через ткань он ощутил ее тело, одновременно крепкое, упругое и мягкое, – и почувствовал, как вскипает его кровь. Это чувство, соединившись с действием наркотика, сливающего прошлое и будущее с настоящим, давало необычное ощущение тройного, тринокулярного зрения…
– Я… я знаю тебя, Чани, – прошептал он. – Мы сидели на обрыве над песками, ты плакала, и я тебя успокаивал. И мы обнимались в сумраке сиетча. И мы… – Он начал терять только что обретенный фокус своего зрения-во-времени, попытался потрясти головой, но споткнулся.
Чани помогла ему удержаться на ногах и, отведя тяжелые плотные занавеси, ввела Пауля в желтый, теплый уют семейного жилья. Низкие столики, подушки, мягкое ложе – расстеленные на полу одеяла, покрытые оранжевой тканью.
Пауль как-то осознал, что они наконец остановились, что Чани смотрит ему в лицо и глаза ее полны безмолвного страха.
– Ты должен объяснить мне… – прошептала она.
– Ты – Сихайя, – сказал он. – Весна Пустыни…
– Когда племя разделяет Воду, приобщается к ней, – проговорила она, – мы вместе. Все мы. Мы… разделяем. Я чувствую… других внутри себя… но я боюсь разделять это с тобой.
– Почему?
Он попытался сконцентрировать внимание на ней, но прошлое и будущее врывались в настоящее и застили его взор. Он видел ее в бесчисленных окружениях, обличьях, во множестве мест…
– В тебе есть что-то пугающее… – проговорила она. – Когда я увела тебя оттуда… я сделала это потому, что поняла, что этого хотят все. Ты… подавляешь. Ты… заставляешь нас видеть разное… такое…
Он заставил себя говорить отчетливо:
– Что ты видишь?
Чани опустила взгляд на свои руки.
– Я вижу дитя… у себя на руках. Это наш ребенок… мой и твой. – Она прикрыла рукой рот. – Откуда, откуда я знаю каждую черточку твоего тела?
И у них есть толика твоего дара, сказало его сознание, только они его подавляют, потому что он их страшит.
В миг прояснения он увидел, как дрожит Чани.
– Что ты хочешь сказать? – спросил он.
– Усул… – прошептала она, вздрагивая.
– В будущее спрятаться нельзя, – мягко сказал он. Его охватила жалость. Он притянул ее к себе, погладил по голове. – Чани… Чани… не бойся…
– Усул, помоги мне! – не то вскрикнула, не то всхлипнула она.
И в миг он ощутил, как наркотик заканчивает в нем свою работу – срывает завесы, скрывающие далекое облачное кипение будущего.
– Ты так спокоен… – изумленно сказала Чани.
Он ощутил себя в центре своего восприятия: во все стороны расстелилась диковинная страна времени, уравновешенная – и кипящая, узкая – и раскинувшаяся необъятной сетью, охватившей бесчисленные миры и силы. Натянутый канат, по которому надо пройти. И раскачивающиеся качели или провисшая проволока, на которой надо удержаться…
С одной стороны он видел Империю, Харконнена по имени Фейд-Раута, рвавшегося навстречу ему подобно смертоносному клинку; сардаукаров, исходящих со своей планеты, несущих погром на Арракис; Гильдия смотрит на это сквозь пальцы и плетет свои заговоры и интриги; а Бене Гессерит продолжает селекцию, согласно своей генетической программе… Все они нависали над горизонтом подобно грозовой туче – и их сдерживали всего лишь фримены и их Муад'Диб… спящий гигант, которого фримены выбрали своим вождем в безумном джихаде, катящемся через Вселенную…
Пауль ощутил себя в самом центре. В точке опоры, на которой вращалась вся эта невероятная махина. Он шел по тончайшей нити мира, и у него была его толика счастья, ибо была рядом Чани.
Он видел все это впереди – время относительного покоя в тайном сиетче, мгновения мира меж бурь насилия.
– И нет иного места для мира… – прошептал он.
– Усул, ты плачешь!.. – проговорила потрясенная Чани. – Усул, опора моя, сила моя – ты отдаешь влагу мертвым? Но чьим?..
– Мертвым, которые не умерли еще, – ответил он.
– Тогда пусть живут, пока есть у них время!
Сквозь наркотический туман он ощутил ее правоту, притянул ее к себе по-варварски крепко.
– Сихайя! – прошептал он. Она коснулась его щеки.
– Я больше не боюсь, Усул, посмотри. Когда ты держишь меня так, я вижу то же, что и ты…
– Что ты видишь? – спросил он и взглядом потребовал ответа.
– Я вижу, как в момент затишья меж бурь мы дарим друг другу любовь; ибо это то, для чего мы созданы.
Наркотик вновь овладел им. Сколько раз ты дарила мне покой, утешение и забвенье! Он заново ощутил этот ярчайший свет, озаривший воображаемый пейзаж времени; ощутил, как становится воспоминаниями его будущее; ощутил нежность плотской любви, объединение и слияние душ, мягкость и неистовство.