Чтение онлайн

Как всегда, опоздает мэр в вечном свитерке, будет старательно излучать человечность; потом местный министр культуры, спешащий с одного мероприятия на другой, начнет говорить речь, но спутается на цитате и достанет мятую бумажку. Директриса в предынфарктном состоянии будет метаться по залам, до самого последнего мгновения пытаясь сделать все "на высшем уровне" (кто б только знал, что это такое).

Все будут толкаться в вестибюле, жаться по стеночкам, точно на деревенских танцах, скептически обозревать окрестности, типа: оно мне надо, но пригласили, и я пришел.

Потом появится иностранная делегация, и кримпленово-пиджачная серость зашевелится, расцветет улыбками и задушевностью. Исподволь просочится на первый план фольклорный ансамбль, закружит в хороводе, иностранцы защелкают блицами – вот она, духовность, соборность и прочая. После танцев обязательно выступит пожилой гармонист с печальной, печеной картофелиной вместо лица и причитаниями про калину и малину, в речке темная вода-а-а-а…

Когда все окончательно устанут, начнутся речи. Вконец затурканная

Нонна Михайловна на высоких каблуках, ручки на груди, как у оперной примы, скажет про счастье обладания уникальными коллекциями, которые город и область, несмотря на отсутствие должного финансирования

(полуразворот в сторону мэра), содержатся в самом лучшем состоянии.

После, когда все от нетерпения изойдут запахами и ленточка будет перерезана, чертиком из бутылки выскочит безумная поэтесса с немытыми, зачесанными назад волосами (да у вас, голубушка, перхоть!) и начнет читать стихи про подсолнухи, написанные накануне. Поэтессе с редким именем вежливо похлопают, а потом водоворот устремится в просторные и светлые залы. Но не к картинам, а к столам с дешевым местным шампанским.

Особенно будут усердствовать представители творческих союзов и

"коллеги по перу". Поднимется чудовищный галдеж, точно все эмоции, сдерживаемые на протяжении многотрудной церемонии выплеснутся в шум воробьиной свадьбы.

Возле картин с задумчивым видом ходят школьники. Но не потому, что

Ван Гог: телевизионщикам нужна картинка для репортажа в вечерний выпуск новостей. Поэтому можно будет быстренько позвонить по мобильному, сказать дома, чтобы смотрели.

Пока шли песни и пляски, Лидия Альбертовна продиралась сквозь угрюмо молчащую, точно на похоронах, толпу и даже увидела в стороне Мурада

Маратовича, делегированного от консерватории. Муж разговаривал с композитором Кривоносом, единственно достойным членом "еврейской мафии" из местного отделения творческого союза. Так что когда она вошла в зал, он гудел и раскачивался, как прибрежная таверна.

А еще ухо, ухо прихватило… Пришлось бежать в подсобные помещения и там греть его горячей чашкой с чаем. Той самой щербатой чашкой, после которой медное послевкусие и сонные, пластилиновые мысли.

Когда Лидия Альбертовна вернулась, народу поубавилось, но не так чтобы слишком. Просто начальство и иностранцы (а также москвичи и особо наглые представители местной творческой интеллигенции) прошествовали гуськом в директорский кабинет. На особенный фуршетец.

Основная голытьба осталась в зале и выглядела крайне непрезентабельно. Попросту говоря, похабно. Понятно, что одним дармовым шампанским дело не обошлось. Хотя, видимо, это от него по залу разлился пронзительный, как ультразвук, кислый запах.

Торжество переродилось в прямую противоположность, в пародию на официоз и общение. Новенькие, только поставленные ради картин модного иностранца, видеокамеры отстранено фиксировали хаос, в избыточном количестве производимый немытыми и нечесаными телами.

Дело даже не в буквальной физической нечистоте кучковавшихся вокруг замусоленных столов людей. Грязь и мусор возникали при первой удобной возможности и внешней благообразности. А из колонок, спрятанных в углах, утверждал правоту поздний, трагический, до головокружения прозрачный Бетховен.

Каждый из присутствующих ощущал себя небольшим Ван Гогом, не менее.

Особенную активность проявляла нечесаная поэтесса, державшая непонятно откуда взявшуюся куклу. Выпивала и закусывала она с праведным чувством исполненного долга. Никто не смел и даже не думал спорить: в глазах умственных пролетариев сегодня она была звездой, нынче выдался-выпал ей звездный час. Даже два самовлюбленных педераста из СМИ сегодня уважали и любили ее, как родную.

Самым удивительным казалось непонятно откуда взявшееся количество мусора, который сузил выставочное помещение, сжал его до размеров захудалого трактира. Пространство отказывалось бороться с чумой, сдалось на милость победителей и теперь занималось обслуживанием распоясавшихся гостей. Они вели себя по-свойски, как у нас тут, собственно говоря, и принято. Ласковое, душное, удушающее варварство. Пластиковые стаканчики и бутылочная фольга, мятые газеты, листовки и брошюры, деревянные стружки (!), песок и объедки, не поддающиеся идентификации. Причем последних оказалось просто промышленное количество. Будто не вернисаж сегодня, но родительский день и широкие массы вышли синичек покормить.

Уборку начали еще до того, как удалось разогнать последних алкашей.

Лидия Альбертовна, чувствуя ответственность за подведомственную территорию, в наведении чистоты принимала особенно горячее участие.

Трудилась не разгибаясь, до темноты в глазах, будто бы наступившая за стенами галереи зимняя ночь начала клубиться и дышать у нее перед глазами.

Если бы знала, что через прицелы видеокамер за ней наблюдают, она, возможно, действовала изящнее и расчетливее в движениях. Но здесь, на передовой, думать о красоте было некогда. Увлеклась, даже про ухо простуженное забыла. Зато вспомнила стародавние традиции субботников, поймала, значит, здоровую бациллу комсомольского задора, "есть блуд труда, и он у нас в крови…"

На картины она в тот день и не взглянула. Не до них.

Да и никуда они от нее теперь не сбегут, картины-то эти.

Вымытые полы еще долго высыхали, пахли известкой.

Домой собирались скопом, гуртом. Шумно переговаривались в опустевшем гардеробе (иностранцев Нонна Михайловна раздела в собственной приемной), поздравляли друг друга с приближающимся Рождеством.

Ну и пусть, подумала она, последней покидая свой пост и оставляя после себя только дежурное освещение.