Ее наемник
Шрифт:
«Откуда у тебя грузовик?» — спросила я, когда он усаживал меня в машину.
Он хмыкнул. «Божественное вмешательство».
Я приподняла бровь. «Ты хочешь сказать, что Бог подарил тебе грузовик?»
«Ну… что-то вроде».
«Тогда, может, Он ещё и превратит его в армию солдат, которая перебьёт охрану, а потом в самолёт, чтобы мы забрали детей и улетели куда подальше от всего этого?»
Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором сквозили исступление, решимость и усталость человека, который уже не знает, где заканчивается ужас, а где начинается чудо. «Сэм… сейчас я вообще не понимаю, чего, чёрт возьми, ждать — ни от себя, ни от других, ни от мира».
Он пристегнул меня, проверил, удобно ли мне, убедился, что ничего не давит — и только после этого завёл мотор. Мы развернулись и понеслись по дороге, где деревья нависали над нами, будто желали спрятать от глаз тех, кто ещё не на нашей стороне.
Облака раскалывались над головой, ранний солнечный свет пробивался сквозь трещины в сером небе — как золотые клинки, готовые ударить в самое сердце тьмы. Я смотрела на эти лучи и почти чувствовала, как незримая армия поднимается вокруг нас, поддерживая нас в нашей последней, отчаянной попытке вырвать детей из рук монстров.
Перед домиком уже стояло несколько машин — и тот самый грузовик U-Haul, на котором меня привезли. Рабов собирались перевозить. Время стекало из наших рук, как кровь из незажившей раны.
«Пригнись», — тихо сказал Роман, и я подчинилась без вопросов.
Мы проехали мимо домика, свернули к крошечной поляне в нескольких метрах и спрятали машину за деревьями.
«Каков план?» — спросила я, чувствуя, как адреналин в моей крови превращается в пылающую реку.
«Ты останешься здесь».
«Ни за что».
«Сэм…»
«Роман, забудь. Я нужна тебе. Это не вопрос. Ты не сможешь прорваться через охрану, спасти детей и при этом выйти живым. А если охранников больше, чем мы думаем? Если они уже в пути?»
Он снова посмотрел на домик, сжал зубы, и та самая глубокая морщина прорезала его лоб, выдавая напряжённую, жестокую работу мысли. Он понимал. Он лучше всех понимал, что я права.
Он повернулся ко мне, и во взгляде его мелькнуло раздражённое, тёмное, но неотвратимое принятие. «И что ты предлагаешь… Рэмбо?»
«Хорошо, что ты спросил», — я почувствовала, как внутри меня вспыхнула искра дерзости. — «У меня есть идея. Я создам отвлекающий манёвр».
Он сузил глаза, и спокойствие исчезло из его лица. «Отвлекающий манёвр? Ты?»
«Именно. Они хотят меня. Только меня. У них приказ — убить меня, потому что я уничтожила их людей и трижды ушла от смерти. Я позволю им заметить меня в лесу, а когда они пойдут за мной, ты проберёшься в подвал за детьми».
«И что потом, Сэм? Что ты будешь делать, когда они погонятся за тобой? Когда вы будете в лесу, где никто тебе не поможет?»
Я закусила губу, чувствуя, как страх, хоть и тлеющий где-то глубоко, пытается подняться. «Я… ещё не продумала этот этап плана».
«Да, потому что ты будешь мертва, прежде чем придумаешь хоть что-то», — рявкнул он.
Я подняла руки, бессильно, но не сдаваясь. «Что тогда остаётся? Мы теряем драгоценное время, просто сидя здесь».
Он снова всмотрелся в домик, и вдруг в его взгляде мелькнула идея — опасная, дерзкая, как всё, что связано с ним. Он медленно коснулся бокового кармана своих тактических брюк, как будто просыпаясь от транса. В глазах промелькнула злая, яркая искорка.
«У тебя есть идея», — прошептала я.
«Да», — ответил он, вытащив из кармана металлический серебряный шар, который поблёскивал в тени его ладони.
«Что это?»
«Ты ведь играла в софтбол, верно?»
«Да…», — протянула я, осторожно прищурившись, пытаясь понять, к чему он ведёт. — «Но это было давно… Я даже собаку назвала в честь Дот Ричардсон».
Он поднял брови, и на его лице впервые за долгое время появилось выражение, похожее на настоящую улыбку. «Вот значит как ты выбрала имя Ричард».
«Удивительно, как много ты обо мне выяснил», — сказала я, и сердце ударилось больно, но приятно.
Он чуть улыбнулся, коротко, как будто это было признанием. «Я не мог остановиться».
В этот момент я почувствовала, как между нами пролегла нить — тёмная, глубокая, живая — и эта нить тянула нас вперед, через страх, через тьму, через всё, что мы ещё не пережили.
«Итак», — сказал он, поднимая серебряный шар. — «Сможешь снова бросать так, как раньше?»
Я на миг закрыла глаза, вспоминая солнце над полем, мои Converse, запах пыли и травы, звонкое ощущение силы, проходящей через руку при каждом идеальном броске.
О том покалывании, которое когда-то пробегало по моему телу, когда я выходила на поле,— о том разряде, от которого дрожали мышцы и будто расправлялись невидимые крылья,— я вспомнила с внезапной яростью, почти сладкой. И на губах у меня появилась кривая, злая улыбка, такая, будто я вновь становилась той самой девушкой, что метала мяч с точностью пули.
«Так точно», — прошептала я, чувствуя, как поднимается волна старой, забытой силы.
Роман улыбнулся в ответ — коротко, хищно. «Я так и думал». Он повертел шарик в ладони, будто взвешивая чужую смерть. «Это — бульдозер. Он принадлежал Медведю».
Мои глаза расширились. Одно только знание, что эта штука была у его погибшего друга, внушало трепет. Но ещё сильнее — то, как звучало её имя. Слишком тяжело, слишком окончательно.
«Ты когда-нибудь слышала о глушителях шума?» — спросил он так буднично, словно речь шла о кухонной утвари.
«Нет», — ответила я, чувствуя, как жар поднимается к шее. — «Но звучит так, будто мне не захочется с ними знакомиться».
«Ошибаешься», — усмехнулся Роман мрачно. Он снова посмотрел на шарик, и я увидела, как в нем вспыхнуло что-то светлое, почти ностальгическое. «Медведь обожал эти чертовы штуки. Брал их на каждую операцию, умыкал из кладовой, когда думал, что никто не видит. Он использовал их чаще, чем собственное оружие».