Чтение онлайн

— Сгребать я не умею.

— Да ты что! Ведь это же очень просто.

— Для кого просто — это верно, а я вот никак не могу научиться прислужничать, — отрезал Тырнов.

Выслушав табельщика, Самота рассердился пуще прежнего и задумал расстаться с непокорным рабочим. Сделать это не составляло большой трудности. Нужно было только написать рапорт на имя начальника дистанции пути с указанием вины неугодного работника. Самота так и поступил.

Вина Тырнова заключалась в том, что он «лодырь, лентяй и несусветный пьяница». Будучи в Протасовке, Самота подал свое донесение.

Прочитав рапорт, начальник дистанции, пожилой инженер Всесвятский, крайне удивился:

— Тырнов — лодырь и пьяница?!

— Ничего не умеет и не хочет делать, а пьет так, что в одних кальсонах остался, — живо ответил Самота.

— Что-то не верится, — усомнился Всесвятский. — Тырнов работал когда-то у меня на Пихтовской дистанции. Был он одним из лучших работников, и тех пороков, о которых вы тут написали, за ним не замечалось. — Подумав немного, Всесвятский добавил: — Впрочем, он мог измениться, ведь ему пришлось несколько лет сидеть в остроге.

— Вот видите, вдобавок он еще и каторжник. То-то я смотрю, что ведет он себя как-то не так. А за что он в острог попал? Ведь если он был под арестом, то…

— О том, что был он под арестом, дело не наше с вами — прервал Самоту Всесвятский. — Для этого есть жандармерия и полиция. Пусть беспокоятся они, а вот то, что он лодырь, — это касается нас. Ну ладно, я сам попробую разобраться.

Самота вернулся на разъезд, не добившись желаемого результата, но зато узнал важную новость — Тырнов каторжник. «А раз так, — решил он, — то считаться с ним нечего».

В следующую неделю Тырнов получил вдвое меньшую сумму, чем заработал. Во время перерыва на перегоне, где работала артель и куда Гришка и Егорка принесли обед Гришкиному отцу, между Тырновым и Самотой произошел такой разговор:

— Степан Степанович! Почему я получил вдвое меньше?

— Сколько положено, — ответил Самота.

— Уж очень мало вы мне положили.

— Неужели мало? — Самота улыбнулся. — Там, где ты был раньше, этакой суммы, наверно, не зарабатывал за год, а?

— Так ведь там была каторга, а тут свобода.

— Ага! Так, значит, и вправду про тебя говорят, что ты сидел в остроге?

— Правду, Степан Степанович.

— За что же ты попал туда?

— Об этом я говорил на суде.

— А нам, значит, миру честному, сказать не желаешь?

— Почему же? Ежели хотите, послушайте.

— А ну давай, давай, — разрешил Самота.

— Только уж вы, Степан Степанович, не перебивайте и не поправляйте меня, — попросил Тырнов.

— А мне что тебя поправлять. Я в злодействах не участвовал. Рассказывай.

Рабочие окружили мастера и Тырнова и приготовились слушать.

— Случилось это десять лет назад, — начал Леонтий Кузьмич. — Работал я так же вот, как и теперь, в путейской артели, на одном околотке. Дружная была артель. А стоял над нами дорожный мастер Сергей Сергеевич — низенький, полненький человечек. Голос у него был тоненький, визгливый: не говорил — колол. А ходил он так: заложит руки за спину и шевелит пальцами, будто ловит чего-то, а поймать никак не может. Вышагивал важно, как гусак, — вперевалочку.

Нарисованный портрет был слишком похож на Самоту.

— Ты, однако, того, — насупился Самота. — Турусы на колесах не разводи. Давай суть.

— Так я же и даю. А вы, Степан Степанович, не обижайтесь: Сергей Сергеевич походил на вас только наружностью, а не делами. В делах он был настоящий подлец. Изгалялся над нами, обманывал на каждом шагу. Заработаешь, бывало, вкруговую за день полтину, а получишь тридцать копеек. Тянул он вовсю не только из нас, но и из казны. Особенно здорово наживался во время снежных заносов. Наберет из соседних деревень человек пятьдесят — путь очищать, а в табель закатит сто: половину суммы, значит, выдаст, как и полагается, а половину — в свой карман.

Самота надулся и зло бросил:

— Сказки…

— Ругался Сергей Сергеевич, — продолжал Леонтий Кузьмич, не обращая внимания на мастера, — самыми последними словами. Несем какую-нибудь тяжесть — рельсу или брус, все жилочки надуются, а он: «Сволочи паршивые, копаетесь, как бабы».

— Жаловались бы на него, окаянного! — сказал Аким Пузырев.

— Кувалдой бы его по башке! — выкрикнул кто-то.

Самота крякнул и закрутил головой. Ему, должно быть, очень хотелось выругаться и прервать Тырнова. При иных обстоятельствах он так бы и поступил, но сейчас… И дернул же его черт за язык!

— А разве не жаловались? — отвечал Тырнов. — Прошение скопом подавали, да только ничего хорошего из этой затеи не вышло. Приехал на своей дрезине старший дорожный мастер, махнул рукой в сторону ближайшей деревни и сказал: «Кому тяжело тут, тот может уходить туда». Туда никому не хотелось, потому что в деревне нашему брату, голытьбе, живется еще хуже: тут горе мыкать легче — артель, там — одиночество.

— Ты куда это гнешь, куда гнешь?! — взвизгнул Самота.

— Малость загнул — это верно, — согласился Тырнов.

— Так вот, надоел он нам, этот Сергей Сергеевич до невозможности — даже во сне стал сниться, — и задумали мы — не все конечно, а втроем — утихомирить его на веки вечные. Кинули жребий, кому, значит, добрым делом заняться. Выпал на мою долю.

— И ты его прикончил? — спросил с притворным ужасом Вощин.

— А как же — судьба.

— Господи! Да как ты его?

— Очень просто. Сергей Сергеевич шел ночью по линии. Я — за ним. А навстречу нам громыхал поезд. Схватил я нашего благодетеля да шабаркнул его под колеса.