Чтение онлайн

— Здешний железнодорожник?

— Станционный сторож.

— Укажите мне, пожалуйста, где проживает стрелочник Платон Назарыч Ефимцев?

— Я Платон Назарыч, я Ефимцев… А вы?..

Приезжий опустил на землю чемоданчик, схватил обеими руками руку Назарыча, крепко пожал ее и негромко сказал:

— Я от вашего сына.

— От Алеши?

— От него. Пойдемте к вам. Там расскажу все, что знаю.

Назарыч ввел незнакомца в свою каморку и, как только за ними закрылась дверь, прерывающимся от волнения голосом зачастил:

— Говорите скорее, где он, жив ли?.. А мать-то его… мать… ведь умерла. Ждала-ждала и… Я теперь один. Видите?

Приезжий ласково обнял Назарыча:

— Не беспокойтесь, папаша, сын ваш жив, здоров и умирать не собирается. А матери, значит, нет в живых… Печально. Об этом он не знает. Да разве об этом там узнаешь?

— Где это там, где?

— Он в Сибири, в остроге, уже отсидел половину срока — пять лет.

— За убийство?

Назарыч тяжело опустился на стул.

— Нет, что вы? Разве Алексей Платонович может быть разбойником?

— Так за что же, за что?

— Политический он.

— Политический?! А вы, значит…

— После шестилетней отсидки в остроге еду туда, — приезжий махнул рукой, — а зовут меня Василий Чаузов.

Щербатый, широкоскулый, с добрыми голубыми глазами и большим улыбчатым ртом, Василий никак не походил на тех «злодеев-цареубийц» и смутьянов, о которых приходилось Назарычу слышать от начальства.

Проговорили они до рассвета. Все, что рассказывал Василий о сыне, было дорого, все было понятно за исключением одного, самого главного — зачем это они, маленькие люди, идут против огромной силы — царя.

— Разве можно плетью перешибить обух? — спросил он.

— А мы ведь не плетью будем хлестать, а доброй кувалдой бить, — ответил Василий.

Вспомнил Назарыч вчерашней ночью и своего старого друга Дмитрия Спиридоновича Аброськина. Они — Назарыч и Спиридоныч пришли на Лагунок из разных мест, но в одно и то же время, вместе работали на строительстве линии, оба остались тут навсегда и около десяти лет жили бок о бок в бараке.

Дмитрий Спиридонович с большим сочувствием отнесся к горестям Назарыча.

Назарыч не оставался в долгу и при случае тоже помогал другу, как и чем мог. Немало несчастий было и в жизни Спиридоныча — его семью часто посещала смерть: умерли два сына и жена, зарезало поездом младшую шестнадцатилетнюю дочь и совсем недавно скончался зять — муж старшей дочери, оставив на руках жены и тестя пятерых детей-малолеток.

Спиридоныч работал путевым сторожем и жил вместе с дочерью и внучатами в путевой будке в семи верстах от разъезда. «Не так уж далеко, а вот видеться стали редко», — укорил себя Назарыч. Верно, недавно он совсем уже собрался навестить друга, даже гостинцев припас для ребятишек — разболелись сильно ноги. «А не сходить ли к нему завтра, в воскресенье? — подумал Назарыч и тут же решил: — Непременно схожу. Управлюсь утром с делами, а к обеду буду там. Посидим, вспомним прежнее житье-бытье. Ведь в этом месяце исполняется ровно двадцать пять лет, как мы работаем тут. Только вот загвоздка — разрешит ли начальник отлучиться со станции?»

Получить разрешение на отлучку, будь то в обычный или в праздничный день, Назарычу было не так-то просто. Дело в том, что, помимо своих служебных обязанностей, он нес еще и обязанности прислуги в доме Павловского: таскал из колодца воду, колол дрова, угонял в стадо коров. Отпустить Назарыча на несколько часов со станции для «хозяев» было очень и очень нежелательно. «Ну, да ничего, — закончил ночные раздумья Назарыч. — Поди, уважат, ведь я буду вроде именинника — двадцать пять лет…»

Отпрашиваться Назарыч решил не в воскресенье, когда хозяева спят долго, а накануне.

В субботу днем Назарыч зашел в дежурку. Дверь кабинетика была приоткрыта. Павловский за столом читал большую синюю бумагу. Должно быть, что-то очень важное содержала бумага, потому что лицо Павловского было нахмурено.

Назарыч приблизился к двери и, переминаясь с ноги на ногу, сказал:

— С просьбой я. Можно?

— Говори, — разрешил Павловский, отложив бумагу в сторону.

— Мне бы надо отлучиться завтра на весь день.

— Куда?

— Да тут в одно место… За семь верст. На перегон, к путевому сторожу Аброськину.

— Чего это тебя потянуло к нему?

Назарыч замялся.

— Да вот… Надо нам с ним немножко отметить завтрашний день.

— Завтра обычное воскресенье, чего его отмечать.

— Мы с Аброськиным примерно как раз в этот день прибыли сюда… двадцать пять лет…

— Сколько?

— Двадцать пять лет. Первые костыли тут забивали.

— Юбиляр, значит?

— Как?

— Я говорю, юбиляр.

— Да уж не знаю, как там по-вашему, а только — двадцать пять.

Павловский взял в руки синюю бумагу, повертел ее:

— Ты вот что, напомни-ка мне о своей просьбе завтра утром, а то сейчас мне не до тебя.

Назарыч кашлянул, сказал «спасибо» — и направился к выходу.

Перед сном он согрел воды, вымыл голову, подбрил усы и бороду, а затем принялся за одежду. Из ящичка были вынуты голубая с белыми горошинами сатинетовая рубашка, синие суконные штаны и черный пиджачок. Все это надевалось по самым большим праздникам. Рубашку и штаны он аккуратно выгладил катком, а сморщенное место на пиджачке смочил горячей водой и расправил ладонью. Потом он достал из шкафчика коричневый кулечек и проверил его содержимое. Все было в целости: пять длинных конфет, обернутых разноцветными бумажками, — как раз по количеству Спиридонычевых внучат — и столько же пряников-лошадок. Конфетам за это время ничего не сделалось, а вот лошадки немного почернели и усохли.

Припас Назарыч подарок и для своего друга — да какой еще! В день объявления войны через разъезд передавалась депеша о закрытии всех казенок. Услышав эту новость, железнодорожники кинулись в деревню Левшино. Пошел туда и Назарыч, и на его долю досталось две бутылки водки. Одну он помаленьку выпил в большие праздники, а другую припрятал до особого случая. И вот этот особый случай настал. Назарыч вытащил из ящика дорогой гостинец, потрогал сургуч, провел ладонью по стеклу и снова уложил бутылку на прежнее место, чтоб взять ее оттуда в самую последнюю перед уходом минуту: «А то не ровен час, увидит кто-нибудь, и тогда затеется такая канитель, что и не рад будешь».