Чтение онлайн

Так и просится слоган:

Теперь понятие «безмонетный период в истории Домонгольской Руси» — запомнится каждому попандопуле.

Единственное в Европе месторождение этого камня — под Овручем на Волыни. На пространстве в 20 километров у всех обнажений — оврагов, обрывов — поставлены мастерские.

Из шифера делают ещё плиты, заготовки для саркофагов, плитки для ювелирных формочек… Но вот эти колечки-грузила для крестьянских прялок — «пряслени» — самая распространённая мелкая монета «Святой Руси».

«Русская замятня» — многолетний конфликт между волынским Изей Блескучим и суздальским Юрием Долгоруким, имела смысл не только династический, но и денежный. Долгорукий выдавливал из залесских вятичей и кривичей остатки «бобрового» серебра. А Изя выступал в роли США в Бреттон-Вудской системе — делал дензнаки.

— Ивашко, мы, что, сами такие… пряслени делать не можем?

— Как это? У нас же такого камня нет. А покупать надо — в каждой избе по паре веретён точно есть. Вот, два ста — как с куста.

Мда… Каменные и глиняные пряслени вернуться на Русь после татаро-монгольского нашествия — целая индустрия национального и наднационального уровня (эти колечки имеют хождение и в Причерноморье, Закавказье, Булгаре) вокруг Овруча будет уничтожена. А пока… заменить шиферные пряслени на глиняные самоделки… «душа не принимает»?

Через четыре года показывал я своим вятшим да купцам-гостям на торжище во Всеволжске первую в мире бумажную гривну. С соболем нарисованным. Наслушался в те поры и хая всякого, и крика матерного. Но причины для изделания новых денег были явные. А наипаче — навык у русских людей уже был. Что не всякая денежка — серебрушка — было понятно и привычно. Хоть и не просто ассигнации в обиход входили, хоть и законы суровые применить пришлося, а вот новизной невиданной — оно не было. И теперь мы картинки эти печатаем, за них во многих странах товары берём. За бумажку размалёванную, а не за хлеб, да за железо, да за людей русских. Просто оттого, что на Святой Руси розовым прясленем платить — привычно было.

Утром Румяна стол накрывает да косится. Судя по опухшим губам — ночка у неё была жаркая. Поймал за плечо, платок на шее оттянул. Точно — вся шея в засосах.

— Мать знает?

— Не твоё дело!

Не знает. Не моё.

Пришли поп с местным старостой. Братья хозяйки — два крепких мужика с жёнами, ещё пяток дедов седобородых. Тут я долговую грамотку выкладываю и спрашиваю:

— Как будем долг взыскивать?

Я, честно говоря, опасался, что начнут опротестовывать. Но хозяйка только сумму глянула, посмотрела на чешущих в головах братьев, нос вздёрнула и гордо оповестила:

— Экая забота мелкая. Что, коли баба, так — и сама не смогу? Погодь маленько.

И пошла за лопатой. Потом в сенник. Потом оттуда крик, и вылетает вдовица в сбившемся платке и с подъятой лопатой.

Орёт… вопросительно-обещательно:

— Кто?! Убью!!!

Мда… Так я и отозвался…

Покричали, поутишали, поохали, повздыхали. Хозяйка за сердце хватается — чуть живую в избу увели.

Румяна на меня пристально смотрит, а я по шее пальцем провожу. «Не моё дело». И не твоё. Фыркнула, убежала.

И то правда: что-то где-то пропало… — старшие разберутся. А вот если про ночную гулянку всплывёт… матушка отыграется на дочкиной спине.

— Ну, так как, люди добрые, кто платить будет? Родня?

Братья переглянулись, один уже и рот открыл. Его баба его за рукав — дёрг.

Что у них в головах крутится — за версту видать. Всего майна я не заберу. А остальное, что от Жиляты осталось — им пойдёт.

Им лучше всего — если бы я вдову с сиротами голыми похолопил. Тогда нивы, пажити, подворье, живность — они поделят. А добавочных ртов не будет.

Второй братец посмотрел, да и сам в кружку уткнулся.

— Может, община за вдовицу выложится?

На три десятка дворов раскинуть 130 ногат… Грубо говоря — по две курицы. Но сотский молчит. Не его ли сынок нынче Румяне пятен понаставил? Ей-то цена, как невесте, вчера упала — сирота. А нынче-то…

Серебра нет, подворье вытрясут… Надо сыну добрую жену искать… С приданым, из крепкой семьи. Ежели эту уведут в холопки — сыну и сохнуть не по кому будет, ту возьмёт в жёны, на кого отец укажет, без споров.

Если дело о долге не решается полюбовно — впереди маячит княжеский суд. А это… грустно всем будет.

— Люди добрые, православные! Не дело бросать вдову с сиротками в нищете да унынии. Господь наш, Иисус Христос, велел заботу о малых и сирых являть. Давать им и корм, и кров. Возлюбите же ближних, яко себя самих! (О. Фёдор не стерпел и возвысил голос).

— Ага. А серебро ты, что ль из своей кисы вытрясешь? Так-то языком молотить… (Братья смущены. По обычаю надо бы помочь сродственнице…).

— Боярский сын Иван Рябина! Я, пресвитер Большеелбунской церкви, освящённой, с помощью божьей, в честь Святаго Креста Воздвижения, беру долг сей бедной вдовицы — на себя! Вот…

Присутствующие и рты пораскрывали. Потом — дружно загомонили, глядя на раскрасневшегося и просветлённого от собственной смелости и являемой богоугодности отца Фёдора.

Надо подыграть «батюшке» в решении его «квартирного вопроса»:

— Можно и так. Два условия. Первое: делаем долговую грамотку на тебя. Срок — год, рез — обычный. Второе: имение покойного переходит к тебе. Иначе, коли ты через год не расплатишься, чем я взыскивать буду?