Чтение онлайн

Вот тут присутствующие сильно возмутились. Но остановить отца Фёдора было уже невозможно. Воспарив духом над трясиной унылой повседневности, почуяв вкус настоящего благодеяния, примерив доспехи истинного защитника «вдовиц и сирот», он обрушил на аудитории столь яркую и красноречивую проповедь милосердия и вспомоществования, что и у меня в носу защипало. Чуть не чихнул.

Как говорил Энди Таккер: «филантропия, если её поставить на коммерческую ногу, есть такое искусство, которое оказывает благодеяние не только берущему, но и дающему».

О. Фёдор — О. Генри не читал. Но являл собой яркий пример искреннего благородного богоугодного благочестивого благодетеля. «Б…» — во всех видах проистекало из всех его пор, дыр и слов, подобно мирру из мироточивых икон. «Искренне» — особенно ценно.

— Разве не сказано в Писании: отдай страждущему последнюю рубаху? Вот и я, преисполнившись сострадания к несчастьям соседей наших, готов пожертвовать даже и имением собственным. Свой дом! Своё жильё, где уже годы обретается моё милое семейство, отрываю от души своей со слезами, и жертвую на доброе дело. Отдаю его вдове с дочерьми. Ибо нельзя, не по-людски и не по-божески, оставлять несчастных без крова и укрытия.

Его энтузиазм, огонь истинной веры, горевший в очах доброго человека, нашедшего в себе силы пожертвовать даже и семейным очагом, ради воспомоществования «малым и слабым», расцвеченный удачными цитатами из священных текстов, озвученный профессионально поставленным голосом — просто отметал какие-либо сомнения и возражения.

Были бы мы квакеры — тут бы и заквакали. В смысле — замолились и запсалмились. А так просто прослезились и возрадовались.

К тому времени, когда хозяйка очухалась и вышла к гостям, все договора были уже подписаны и обмыты.

Туземцы постепенно осознавали произошедшее и начинали злиться. Ожидания братьев хозяйки оказались обмануты: хитроумные планы и расчёты по присвоению имения покойного — не исполнились. Поля, покосы, немалая часть хозяйства всё равно им достанется — поп такое хозяйство не потянет. Но придётся купить, а не поиметь на халяву. Да и вдовица с сиротками оставалась в селе, что потребует, по обычаю, их будущей помощи.

Нет ничего обиднее обманутых ожиданий. Под мохнатыми бородами и бровями зашевелилось наше исконно-посконное: опять кинули! Признаваться в собственной глупости и жадности аборигены не хотели и приступили к поиску виноватого.

Я на эту роль не подходил из-за своей мелкости и чужести. Чего на меня злиться? Вон, мои уже телегу запрягают — был и нету. Да и с чего? — Моё участие в произошедшем было столь минимально и невинно, что и прицепиться не к чему.

Приходской священник тоже не годился на роль виноватого. Тем более, что «божественный восторг филантропа» продолжал светить из его глаз.

Оставалась одна хозяйка. Да и вообще — «баба всегда виновата». Со времён Адама и Евы — по любому поводу. Общее мнение о том, что «лакомый кусок» просвистел мимо уважаемых носов по её вине, формировалось и укреплялось.

Сторговав у нового хозяина подворья пару овечек и большой мешок репы — надо же чем-то моих новосёлов кормить! — я уже собрался уезжать. На глаза попались очень… нацелованные губки Румяны.

— Слышь, красавица, а не поедешь ли ты со мной? У меня вотчина большая, дом просторный. Поворотливой да весёлой девушке — место найдётся. А? Давай быстренько.

Кажется, я тоже выступаю в роли филантропа. Навеяло. Ну, правда же! У меня и чисто, и тепло, работой служанки не заморены. Для молодой девчонки выбраться из крестьянской жизни в боярскую усадьбу… Перспектива же!

В ответ я получил презрительное фырканье и указание направления. Куда таким как я следует идти. Я не пошёл — я поехал. И не туда, а в городок с несколько более длинным названием, где меня ждали дела. А Большие Елбуны — остались.

…

История эта имела продолжение. В конце зимы в Пердуновку пришёл мой новгородский «хлебный обоз». Среди привезённых людей была и Румяна. Весьма истощённая, на седьмом месяце беременности, она рассказала о гибели своей семьи.

Её мать так и не смогла оправиться от потери мужа и подворья. Она потеряла интерес к жизни, целыми днями сидела на неубранной постели неодетая и непричёсанная, ни с кем не разговаривала и ничего не делала. Жизнь пробуждалась в ней только при появлении тёщи о. Фёдора.

Этот «иблис в юбке» нашла себе врагов в лице семейства покойного Жиляты. «Более всего мы ненавидим тех, за счёт кого мы живём» — международная народная мудрость. И не только про классовую борьбу.

Злобность тёщи немало способствовала тому, что соглашение об обмене подворьями было реализовано очень быстро. Однако и после она не оставляла своим вниманием бедную вдову. Ежедневно являлась она на своё старое подворье и требовала какую-либо, якобы забытую, мелочь или указывала на непорядок в ведении хозяйства.

Для вдовы эти яростные перепалки, доходившие даже и до таскания за волосы, были единственными моментами активности.

Из-за апатии матери и беременности Румяны, домашние занятия всё более сваливались на младшую из сестёр. В холода она заболела и умерла. Вскоре от тоски умерла и вдова. Румяна, не имея возможности прожить одной и встречая враждебность сородичей, бросила всё и, вспомнив моё приглашение, напросилась в мой проходивший мимо обоз. К сожалению, слишком поздно. Через неделю по прибытию она умерла от преждевременных родов.

Я рассказываю эту историю тебе, красавица, чтоб понятно было: попаданство есть несчастие. Для попаданца самого — прежде всего. Потерять всё: близких людей, весь прежний мир, собственное тело… Да любая ссылка, хоть в тайгу, хоть в пустыни египетские — против «вляпа» — лёгкая прогулка!

Однако же — и несчастие для людей, попаданцем затронутым. Попав в новый мир, попаданец бьётся в нём как жук в паутине. А нити сии — суть судьбы людские. Меняет мир, а значит — отношения между людьми. Делает это быстро, а люди не поспевают. Не успевают понять, перестроиться, изменится.