Чтение онлайн

Я уже больше ничего не соображалъ о ней; она совсмъ не хороша… Фу, чортъ возьми, какъ она подурнла. Очень возможно, что она посмотрла на меня; ничего нтъ удивительнаго, можетъ быть ее мучаетъ раскаяніе. Однако, это еще не поводъ, чтобы кланяться ей, тмъ боле, что за послднее время она такъ поотцвла. Пусть «герцогъ» оставитъ ее у себя. На здоровье! При слдующей встрч ни за что не поклонюсь, но пройду мимо съ гордой осанкой. Напрасно я не посмотрлъ на нее косо въ эту минуту; ея пристальный взглядъ и ярко-красное платье вполн оправдали бы меня. Да, это легко могло бы случиться. Ха-ха! То-то было бы торжество. Если не ошибаюсь, я въ состояніи окончить свою драму въ теченіе этой ночи, а черезъ недлю эта особа будетъ сидть у меня на колняхъ со всми ея прелестями, ха-ха, со всми ея прелестями.

— Прощайте! — сказалъ я коротко.

Но «Двица» задержалъ меня и спросилъ:

— Чмъ вы теперь занимаетесь?

— Чмъ занимаюсь? Пишу, разумется. Чмъ же мн еще заниматься. Я теперь пишу большую драму «Крестное знаменіе», на средневковый сюжетъ.

— Чортъ возьми! — сказалъ искренно «Двица». — Если вы изъ этого что-нибудь сдлаете, то….

— Теперь я этого больше не боюсь, — отвтилъ я. — Приблизительно черезъ недлю вы услышите обо мн.

Съ этими словами я ушелъ.

Придя домой я тотчасъ обратился къ хозяйк и попросилъ у нея лампу. Мн чрезвычайно важно имть на эту ночь лампу; драма уже цликомъ сложилась въ голов, и я надюсь, что къ утру она значительно подвинется впередъ. Я изложилъ свою просьбу въ крайне смиренномъ тон, такъ какъ замтилъ на ея лиц недовольную гримасу при моемъ приход. — Моя необыкновенно удачная драма почти готова, — сказалъ я;- недостаетъ только нсколькихъ явленій;- и я намекнулъ, что она попадаетъ на сцену. Если она окажетъ мн теперь эту большую услугу, то…

Но у ней нтъ лампы. Она подумала, но не могла вспомнить, есть ли у нея гд-нибудь лампа. Если я подожду до двнадцати часовъ, то тогда я могу взять кухонную лампу. Но разв не могъ бы я купить себ свчку?

Я помолчалъ. У меня не было десяти ёръ на свчку, и она прекрасно это знала. Опять неудача. Кухарка сидла въ комнат, а не въ кухн. Лампа, значитъ, и не зажигалась. Я сообразилъ все это, но ничего не сказалъ.

Вдругъ кухарка обратилась ко мн.

— Вы возвращаетесь, кажется, изъ дворца? Вы были тамъ на обд? — И она громко засмялась своей шутк.

Я слъ, досталъ свои бумаги и попытался кое-что написать. Я положилъ листы на колни и сталъ пристально смотрть на полъ, чтобы не развлекаться. Но ничего не помогало; я не двигался съ мста. Въ комнату вошли об маленькія двочки и начали возиться съ кошкой, больной, облзлой кошкой; когда они дули ей въ глаза, глаза сочились, и вода стекала по морд. Хозяинъ и нсколько постороннихъ сидли за столомъ и играли въ азартную игру. Одна лишь хозяйка была, какъ всегда, прилежна и что-то шила. Она прекрасно видла, что я не могу работать въ такой сует, но она нисколько не безпокоилась обо мн; она даже улыбнулась, когда кухарка спросила меня, былъ ли я во дворц на обд. Все семейство было враждебно настроено по отношенію ко мн, нужно было только, чтобы я предоставилъ свою комнату другому, и теперь со мной обращались, какъ съ чужимъ. Даже кухарка, маленькая плоскогрудая уличная двченка, съ завитками на лбу, вечеромъ потшалась надо мной, когда я получилъ свой бутербродъ. Она по нскольку разъ спрашивала, гд я обыкновенно обдаю, она никогда еще не видла, чтобы я отправлялся въ ресторанъ.

Ясно, что она прекрасно знаетъ о моемъ ужасномъ положеніи я находитъ въ этомъ удовольствіе.

Все это я отлично сознаю и уже не въ состояніи написать ни одной реплики для своей драмы. Нсколько разъ я начинаю, но напрасно; въ голов у меня какъ-то страшно шумитъ и мн приходится бросить работу.

Я сую бумаги въ карманъ.

Кухарка сидитъ передо мной, и я смотрю на нее, на ея узкую спину, на недоразвитыя плечи. Съ какой стати она меня высмиваетъ? Если я даже и вернулся изъ дворца, что же дальше? Послдніе дни она пользовалась всякимъ удобнымъ случаемъ, чтобы высмять меня — если я, напримръ, спотыкался на лстниц или зацплялся за гвоздь и рвалъ платье. Еще вчера она собрала клочки разорваннаго плана моей драмы, который я бросилъ въ передней, и прочла ихъ въ комнат, чтобы посмяться надо мной. Я никогда не оскорблялъ ее и никогда не просилъ ее даже о какой-нибудь услуг. Напротивъ, по вечерамъ я самъ стлалъ постель на полу, чтобы не обезпокоить ея. Она высмивала также и то, что у меня лзли волосы. По утрамъ въ умывальномъ тазу оставались волосы, и она потшалась надъ этимъ. Мои сапоги были совсмъ плохи, въ особенности тотъ, который перехалъ извозчикъ. — Да сохранитъ Богъ васъ и ваши сапоги! — говорила она. — Посмотрите, это настоящая собачья конура! Положимъ, она была права: сапоги, дйствительно, износились, но въ данную минуту я не могъ купить себ другихъ.

Пока я размышлялъ о непостижимой злоб кухарки ко мн, двочки стали сердить старика, лежавшаго на кровати; он прыгали вокругъ него и были очень увлечены своей игрой; у нихъ у каждой было по соломинк, которую он совали ему въ уши. Нкоторое время я смотрлъ на это не вмшиваясь. Старикъ пальцемъ не шевелилъ въ свою защиту, онъ только смотрлъ на своихъ мучителей свирпыми глазами и моталъ головой, чтобы освободиться отъ застрявшихъ въ ушахъ соломинокъ.

Это зрлище волновало меня, я не могъ отвести глазъ; отецъ оставилъ карты и началъ также смяться надъ старикомъ; онъ даже обратилъ вниманіе своихъ партнеровъ на эту забаву. Но почему старикъ не шевелился? Отчего онъ не оттолкнетъ рукой дтей? Я сдлалъ шагъ по направленію къ кровати.

— Оставьте, оставьте его, — сказалъ хозяинъ, — онъ разбитъ параличомъ!

И, боясь, чтобы мн не указали ночью на дверь, просто изъ страха возбудить неудовольствіе хозяина, я молча вернулся къ своему прежнему мсту и спокойно слъ. Къ чему терять пріютъ и бутербродъ, суя свой носъ въ чужія семейныя дла. Пожалуйста, безъ глупыхъ выходокъ изъ-за какого-то полуживого старика. Мн и такъ уже было тяжело.

Но повсы не прекращали своихъ мучительствъ. Ихъ раздражало, что старикъ вертитъ головой, и они начали колоть его въ глаза и носъ. Старикъ со страшной ненавистью смотрлъ на нихъ, но ничего не говорилъ и не могъ шевелить руками. Вдругъ онъ немного приподнялся и плюнулъ одной изъ двочекъ въ лицо, затмъ вторично приподнялся и плюнулъ также и въ лицо другой, но не попалъ. Я видлъ, какъ хозяинъ бросилъ на столъ карты и подбжалъ къ постели. Побагроввъ отъ бшенства, онъ закричалъ:

— Что! Плеваться вздумалъ, старая свинья!

— Боже мой, да вдь они не оставляли его въ поко! — воскликнулъ я вн себя. Но я очень боялся, чтобы меня не выгнали, и старался негромко кричать, хотя отъ волненія дрожалъ всмъ тломъ.

Хозяинъ повернулся ко мн.

— Нтъ, вы посмотрите! Какое, чортъ возьми, вамъ до этого дло? Заткните вашу глотку и слушайтесь моего совта! Это самое лучшее, что вы можете сдлать.

Но теперь и хозяйка возвысила свой голосъ, и крикъ поднялся на весь домъ.

— Господи Боже мой, да вы, кажется, оба съ ума спятили! — закричала она. — Если вы хотите здсь оставаться, то ведите себя смирно, говорю я вамъ. Мало того, что даете всякой сволочи столъ и квартиру, тутъ будутъ еще скандалъ по ночамъ подымать. Я не потерплю этого. Шш… заткните ваши глотки, повсы, и утрите рожи, а то я сама позабочусь объ этомъ. Такихъ людей я во всю свою жизни не видала. Бгаютъ цлый день по улицамъ, ломанаго гроша у нихъ нтъ, а въ ночную пору начинаютъ устраивать всякія зрлища и сзывать криками народъ. Я этого не допущу! Слышите? Всхъ выгоню. Могу я требовать покоя въ своей собственной квартир?

Я ничего не сказалъ, не открылъ даже рта. Я слъ у двери и сталъ прислушиваться къ шуму. Вс кричали, даже дти и прислуга, старавшаяся объяснить, какъ было дло. Если я смирно буду сидть, то можетъ-быть это все скоро кончится, это не зайдетъ далеко, если я буду молчать. Да и что бы я могъ сказать? Разв теперь не зима, да и кром того, не ночь? Разв теперь время стучать кулакомъ объ столъ? Безъ глупостей! И я услся спокойно, сознавая прекрасно, что меня въ сущности выгоняютъ. Я уставился на стну, гд висла олеографія Христа, и сталъ упорно отмалчиваться отъ всхъ намековъ хозяйки.