Чтение онлайн

— Если вы хотите отдлаться отъ меня, сударыня, то я могу вдь и уйти, — сказалъ одинъ изъ игроковъ.

Онъ всталъ и другой тоже…

— Нтъ, я не на васъ намекаю, и не на васъ, — возразила обоимъ хозяйка.. — Если ужъ на то пошло, то я скажу, на кого я намекаю…

Она говорила отрывочно, наносила мн эти уколы черезъ нкоторые промежутки и нарочно растягивала слова, чтобы показать, что она именно меня иметъ въ виду. Тише! говорилъ я самъ себ. Только тише. Она вдь не сказала мн еще ясно, что я долженъ уходить. Я съ своей стороны не долженъ показывать высокомрія и ложнаго стыда. Нужно быть насторож!.. Какіе страшные волосы у Христа на олеографіи! Они похожи на простую зеленую траву или, врне, это похоже на сочную луговую траву. Хе! Очень врное замчаніе, длинный рядъ быстрыхъ ассоціацій пронесся въ голов въ эту минуту. Отъ зеленой травы я перешелъ къ библейскому тексту, уподобляющему жизнь трав высохшей, затмъ къ страшному суду, когда вся вселенная будетъ сожжена; затмъ мн вспомнилась картина лиссабонскаго землетрясенія и, наконецъ, испанская мдная плевательница и ручка изъ слоновой кости, виднныя мной у Илаяли. Ахъ, да, все преходящ! Все подобно трав изсыхающей! Все въ конц-концовъ придетъ къ четыремъ доскамъ и саванамъ — отъ двицы Андерсенъ, направо въ воротахъ…

Все это пролетло въ голов въ эту отчаянную минуту, когда хозяйка собиралась меня выгнать.

— А онъ и не слушаетъ! — воскликнула она. — Я говорю вамъ, чтобы вы убирались вонъ изъ дому. Слышите ли вы? Кажется, чортъ возьми, онъ съ ума сошелъ! Я говорю, чтобы вы сейчасъ же убирались вонъ! Нужно съ этимъ покончить разъ навсегда!

Я взглянулъ на дверь, но совсмъ не для того, чтобы уходить, никакъ не для того; мн пришла въ голову другая мысль; если ключъ въ замк, то я поверну и запрусь вмст съ другими, чтобъ не уходитъ. На меня напалъ какой-то истерическій ужасъ при мысли очутиться опять на улиц. Но въ дырк не было никакого ключа, и я всталъ. Не оставалось никакой надежды.

Но тутъ вдругъ вмшался хозяинъ.

Я остановился удивленный. Человкъ, только что мн угрожавшій, сталъ теперь на мою сторону и говоритъ:

— Нтъ, это не годится, ночью нельзя выгонять людей на улицу, за это полагается штрафъ.

Я не зналъ, дйствительно ли берется за это штрафъ, я не могъ этого сказать; но должно-быть, что такъ, потому что хозяйка быстро одумалась, успокоилась и больше не говорила со мной. Она дала мн даже два бутерброда, но я ихъ не взялъ; изъ благодарности къ ея мужу я ихъ не взялъ и сказалъ, что я перекусилъ въ город.

Когда я вышелъ въ переднюю, чтобы лечь спать, за мной вышла хозяйка, остановилась на порог и громко сказала:

— Вы здсь проводите послднюю ночь, замтьте это себ.

— Да, да, — отвтилъ я.

Утро вечера мудрене. Найдется какой-нибудь уголъ для меня. А пока я радовался, что я хоть эту ночь не долженъ провести на улиц.

Я спалъ до шести часовъ утра. Когда я проснулся, еще не было свтло, но я тмъ не мене всталъ. Изъ-за холода я легъ спать, не раздваясь, такъ что одваться мн не было нужно. Напившись воды, я отворилъ дверь и вышелъ, боясь встртиться съ хозяйкой.

Нсколько дежурившихъ городовыхъ были единственныя живыя существа, которыхъ я встртилъ на улиц; а затмъ явились фонарщики и потушили везд газъ.

Я шелъ безъ всякой цли, завернулъ въ Киркегаде и отправился въ крпость. Полузамерзшій, сонный и голодный, я почувствовалъ слабость въ колняхъ и спин и слъ на скамейку. Три недли я жилъ исключительно одними бутербродами, которые хозяйка давала мн каждое утро и каждый вечеръ. Теперь прошло ровно двадцать четыре часа съ моего послдняго завтрака; голодъ опять сосалъ меня, нужно было скорй подумать объ исход; съ этой мыслью я заснулъ на скамейк.

Я проснулся отъ того, что нсколько людей разговаривали вблизи меня, и, когда пришелъ въ себя, то увидлъ, что насталъ день и люди были уже на ногахъ.

Я всталъ и пошелъ. Солнце поднялось надъ холмами, небо было свтлое, нжное, и въ это ясное утро я забылъ вс невзгоды послднихъ недль; мн казалось, что бывали дни и хуже. Я ударилъ себя въ грудь и тихо заплъ какую-то мелодію. Мой голосъ звучалъ такъ слабо, такъ болзненно, что я самъ былъ растроганъ до слезъ. Этотъ чудный день, это прозрачное небо дйствовали на меня такъ сильно, что я началъ громко плакать.

— Что съ вами? — спросилъ меня какой-то прохожій.

Я ничего не отвтилъ и побжалъ, пряча свое лицо отъ встрчныхъ.

Я пришелъ въ гавань. Большой пароходъ подъ русскимъ флагомъ выгружалъ уголь; на борту я прочелъ названіе: «Кочегаръ».

На нкоторые время меня заняли наблюденія надъ тмъ, что происходило на этомъ иностранномъ корабл. Выгрузка уже кончалась, потому что пароходъ сидлъ неглубоко, несмотря на принятый балластъ, и шаги грузчиковъ на палуб глухо отдавались внутри судна.

Солнце, свтъ, соленое дыханіе моря, вся эта суетная и веселая жизнь укрпили меня, и кровь задвигалось быстре. Мн пришло въ голову, что я могъ бы написать нсколько сценъ моей драмы, пока я здсь сижу. Я досталъ изъ кармана бумаги и попробовалъ написать реплику монаха, которая должна была дышать суровостью и нетерпимостью; но она мн не удавалась. Я оставилъ монаха и хотлъ поработать надъ рчью судьи къ блудниц; я написалъ всего полстраницы этой рчи и затмъ бросилъ. Въ моихъ словахъ не было желательнаго настроенія. Суматоха вокругъ меня, пніе матросовъ, шумъ лебедки, лязгъ желзныхъ цпей, — все это такъ мало подходило къ атмосфер мрачнаго, затхлаго средневковья, которое какъ туманъ должно было окутывать мою драму. Я сложилъ свои бумаги и пошелъ.

Если бы у меня былъ теперь пріютъ! Я задумался и началъ вспоминать, но у меня не было ни одного мстечка во всемъ город, гд бы я могъ отдохнуть хоть часокъ.

Не оставалось ничего другого, какъ только вернуться въ ночлежку. Я содрогнулся при этой мысли и говорилъ себ, что это невозможно, но тмъ не мене я шелъ и приближался къ запрещенному мсту. Конечно, это ужасно, говорилъ я себ, да, это позорно, просто позорно; но ничего не подлаешь. У меня не осталось ни малйшаго стыда, и я могу даже сказать, что мене меня самолюбиваго человка нтъ во всей стран! И я пошелъ.

Я былъ даже радъ, что попалъ въ прежнюю колею, и чувствовалъ, что если дло пойдетъ хорошо, мн удастся все наладить.

Передъ дверью я остановился и призадумался. Да, будь что будетъ, а надо попытаться. Вдь дло пустяшное. Во-первыхъ, дло идетъ лишь о нсколькихъ часахъ, во-вторыхъ, сохрани Богъ, если я когда-либо еще разъ вернусь сюда. Я вошелъ во дворъ. Ступая по неровнымъ камнямъ двора, я былъ въ нершительности и чуть было не повернулъ обратно передъ самой дверью. Я стиснулъ зубы. Нтъ, теперь пожалуйста безъ самолюбія! Въ крайнемъ случа у меня есть отговорка; я зашелъ для того, чтобы проститься, какъ слдуетъ, и узнать точную цифру своего долга. Я отворилъ дверь въ переднюю.