Чтение онлайн

– Да это же Алексей Синицкий. - прошептал Макс, наклоняясь ближе к экрану.

" - Герой, значит! Весь в батю, - оскалился старик, привязывая к его ноге какой-то мягкий, но тяжелый ком. - Вот и хорошо, значит, героем жил и героем подохнешь. Ты как хочешь, Лексей Лексеич, чтобы мы тебя убили? В затылок или в лоб?

– Это не громкие слова, но я действительно хочу умереть, глядя вам в глаза. Глядя в ваши поганые глаза.

– Пусть будет по-твоему. Последнее пожелание покойника - дело святое. Батю твоего я тоже в лоб из винтаря замочил. Значит, так уж промеж нас повелось. Подойди-ка метра на три поближе к желобу, чтоб сподручнее было, чтоб ты в желоб упал и сам по нему покатился до самой реки. Вот так в самый раз, стой и не двигайся. Давай, сынок, ты готов?

– Готов, - заикаясь, ответил Геннадий Петрович, поднимая пистолет с глушителем.

– Смотри, держи руку твердо, как я тебя учил, и целься между глаз. Ну, с почином тебя, сынок. Давай, родненький!

Едва слышно хлопнул выстрел. Синицкий упал и тут же приподнялся, захлебываясь кровью и болью. В метре от обрыва он судорожно пытался встать на колени, но не позволяли связанные за спиной руки.

– Ну что же ты так, сынок, - укоризненно пожурил неопытного ученика отец. - Нельзя так, ты ему в горло попал. Ему же больно. Дай-ка я его добью, чтоб не мучился. - Забрав пистолет и почти не целясь, вторым выстрелом в затылок он убил подранка. - Вот так-то, сынок. Столкни его в воду, а потом вылей в желоб пару ведер, чтобы Светка ничего не заподозрила, а я пошел спать, уже светает".

– Да он же просто палач, этот ваш братец, - сжав кулаки, скрипнул зубами Макс.

– Вашим друзьям я уже объяснила, что он мне такой же брат, как и вы. Не нахожу нужным повторяться, а вот о том, что случилось позже и почему я стала его ненавидеть и бояться, могу рассказать.

– Пожалуйста, если не трудно, - подбодрил ее полковник.

– Когда он вернулся домой в пятьдесят шестом году, мне было шесть лет. Тогда я еще не знала, что родители мои не мои, что я подкидыш. Даже из деревенских, охочих до сплетен баб мне об этом никто не говорил. Жалели, и правильно делали. Зачем мне, ребенку, было об этом знать раньше положенного времени.

И вот приехал Петро. Екатерине и маме он почему-то сразу не понравился. Я помню, как, переговариваясь между собой, они вновь и вновь твердили, что приехал не Петька, а совсем другой человек, настолько его искалечила служба лагерного охранника.

Я хорошо помню, что с собой он привез гору красивых вещей. Всем досталось много подарков, но мама и Екатерина от них почему-то отказались, и только мы с отчимом приняли их с благодарностью. Потом-то, когда стала постарше и начала кое в чем разбираться, я все поняла, и, наверное, поступила бы точно так же, как Екатерина и мама, но в шесть лет такого мне было не дано. Я с радостью хватала подарки и страшно его полюбила. А он нянькался со мной, как с собственным ребенком, катал на мотоцикле, возил в город в кино, покупал мороженое и любые конфеты, которые я только пожелаю. В общем, он ни в чем мне не отказывал и выполнял любые мои прихоти. Я всегда была одета как кукла. Он покупал мне самые дорогие платья и обувь. Хотя сам к тому времени уже был женат на Галине и они ждали ребенка, знакомого вам Геннадия Петровича Арбузова. Сейчас-то он воспылал к нему любовью, а в то время на семью не обращал внимания. В основном пропадал с дружками в городе или сюсюкался со мной, а к жене приходил с единственной целью - чтобы нашлепать ребенка и как следует отлупить Галину. И долупился до того, что в конце концов бедная баба не выдержала и в одну прекрасную ночь повесилась. Случилось это то ли в шестьдесят первом, то ли в шестьдесят втором году.

А в шестидесятом, когда мне исполнилось десять лет, на мой условный день рождения он подарил мне проигрыватель и десять самых модных пластинок. Такого чуда в нашей деревне еще ни у кого не было. Дальше - больше, на день моего двенадцатилетия он подарил мне велосипед и золотой перстенек с бриллиантом. Наверное, можно меня понять, я привязалась к нему как собачонка, следовала за ним тенью, и ему это нравилось. У нас даже возникла своеобразная игра. Вроде бы я не вижу его и вроде бы он не замечает меня, а потом вдруг неожиданно мы сталкиваемся где-нибудь в сельпо или в клубе.

Господи, если бы я только знала, куда он гнет свою линию... я бы обо всем рассказала маме или пожаловалась своей учительнице, ведь к тому времени кое-какие предпосылки уже намечались. Что-то в наших отношениях изменилось, появилась какая-то непонятная натянутость, и от нее за версту несло едва уловимой гнильцой.

Но кто мог подумать, что такое может случиться? Я ведь по-прежнему считала его своим родным братом. Весной, когда мне исполнилось тринадцать лет, он подарил мне магнитофон, редкость по тем временам необычайную. А потом, в конце вечера, когда мы проводили моих школьных подруг по домам, он вытащил небольшую коробочку с часами и защелкнул их на моем запястье. От радости, счастья и благодарности я заплакала, а он, посмеиваясь, предложил мне погулять по колхозному яблоневому саду.

Там он меня и изнасиловал, тогда я впервые увидела настоящее лицо Петра Геннадьевича Арбузова. Я молила его не делать этого, кричала, плакала, говорила, что я еще маленькая, и мне еще нельзя, и вообще нам нельзя, потому что мы брат и сестра.

"Ты мне такая же сестра, как я тебе папочка, - хохотал он, срывая с меня нижнее белье. - Нашла себе братца! Сейчас от смеха кончу. Подкидыш ты! Понимаешь, вшивый подкидыш. Раздвигай ноги, сучонка приблудная, или я долбану тебя кулаком в лоб, да так, что ты очнешься только к утру, если вообще очнешься".

Можете представить, каково мне тогда было. Сделав свое дело, он давно ушел, а я все лежала под яблоней на траве, мокрой от росы и крови. То ли от боли, то ли от всего того, что мне довелось пережить, я не могла, а может не хотела, шевельнуть пальцем или хотя бы накинуть на себя кофточку. Так и пролежала до рассвета, до того времени когда меня обнаружил колхозный сторож.

Он тут же завернул меня в свой брезентовый плащ и отнес в крохотную сторожку, где долго отпаивал горячим чаем и растирал самогонкой. Милый старик, он не задал мне ни единого вопроса. Просто молча делал свое дело, изо всех сил пытаясь вернуть меня к жизни. Если бы не он, то вряд ли мы с вами сейчас встретились.

Он умер через год, так ничего никому и не рассказав о моем позоре.

Мама нашла меня в его сторожке только на третий день. Я металась в бреду и мало что понимала. Только рваными фрагментами мне удавалось увидеть то растерянную маму, то виновато стоящего старика, то закопченный угол потолка его сторожки.

Меня перевезли домой, но поднялась с постели я только через месяц, успев за это время многое передумать. Сначала я хотела обо все рассказать маме, но потом спохватилась - какая она мне мама? Ее сын, будь он в три раза хуже, все равно останется сыном, а я как была подкидышем, так подкидышем и останусь. Да что там говорить, скорее всего, мама догадывалась, кто это со мною сотворил, просто боялась скандала, суда и, как следствие, ареста своего сына. А за изнасилование малолетки ему бы по тем временам вкатили не меньше червонца. Потому-то мама и предпочитала молчать.

Все хорошенько продумав, я четко и твердо решила убить его своими собственными руками. Да, еще тридцать семь лет тому назад я вынесла приговор этому подонку, и я все равно бы это сделала. У меня давно все готово.

Очнувшись и встав на ноги, я сделала вид, что нисколько на него не обижаюсь. Я продолжала жить прежней жизнью, и это его вполне устраивало. В благодарность он даже достал мне путевку в "Артек", мечту любого тогдашнего школьника.

После отдыха на море он снова начал ко мне приставать, но теперь-то мне было все равно. Иногда я отказывала, иногда соглашалась. Раз пять он возил меня на подпольные аборты и довозился до того, что в шестнадцать лет я уже не могла иметь детей. Надеюсь, понимаете, что как личность он убил меня в тринадцать лет. Сделал из прилежной школьницы малолетнюю проститутку. Жизнь моя, еще не начавшись, уже закончилась, и за это я поклялась его убить. Но он меня перехитрил, сдох собственной смертью.