Чтение онлайн

– Не лично. Иногда молимся в одном миньяне. Но я вообще не молюсь регулярно.

– Хоть один нормальный из всего коллектива. А знаешь ли ты такого-то (еще одна широко известная личность в узких кругах)?

– Шапочно.

– А посещал ли уроки рава такого-то?

– Ну, посещал. Это же Кирьят-Арба, там все знают всех. Мы община, если вы тут еще не забыли, что это такое.

– Община. Правое террористическое подполье у вас, а не община. Любимая тема для разговоров – кто сколько убил арабов и сколько накрал чужой земли.

– Конечно, – подтвердил я. – А еще мы обсуждаем планы достижения мирового господства, завоевания Аляски и порабощения всего человечества.

А Малка еще прикалывается, что у меня чувства юмора нет. Просто оно спит и просыпается, когда вести серьезный разговор просто не с кем.

– Стамблер, Стамблер, – покачал головой шабаковец. – Ведь тебе есть много чего терять. Твой способ общения с иностранцами уже тянет на приличный срок. А ведь тебе могут и ту историю в Газе с бульдозером припомнить. Представляешь, насколько ты сядешь, если не будешь паинькой? Жену тебе не жалко? Сидеть ты будешь долго, а женский век короток. Ты уверен, что она будет тебя ждать?

Прямо как в любимой малкиной мелодраме. Я кое-что оттуда запомнил, про Сибирь, например, а общую идею мне Малка пояснила так: “В некоторых общинах девочек учат, что нет ничего почетнее, чем быть женой талмид-хахама. А у нас учат, что почетно быть женой человека, преследуемого за убеждения. Вспомни, кто у нас самый известный политзаключенный и откуда приехала его жена”. Я вспомнил. Человек сделал, что сделал, и несет наказание, но его продолжают преследовать сверх мер, указанных в приговоре. И рядом, всегда рядом, – та, что разговаривает с таким же, как у Малки, акцентом и ничего не боится [258] .

– В общем, ты нам про правое подполье все расскажешь.

– Какое подполье! Что за бред! Люди, чьи имена вы мне назвали, не делают секрета ни из своих взглядов, ни из своих действий. А если вам надо выбить из бюджета средства под свою во всех отношениях сомнительную деятельность, то это не мои проблемы, и я не собираюсь вам помогать.

За мной пришли и увели. Я привык шагать широко, а тут ножные кандалы. Меня заперли в крохотном помещении без окон и вентиляции, в котором не было ничего кроме облицованной белым дырки в полу. Из дырки воняло. Все ясно, про это еще Алекс говорил. Это карцер. Они специально сажают в отхожее место, потому что в таком месте нельзя ни молиться, ни произносить псалмы. Четыре года назад я бы от отвращения начал сходить с ума, биться головой об стену. А сейчас сидел спокойно, привалившись затылком к двери. Молиться вслух нельзя, но нигде не сказано, что нельзя молиться про себя. В глубокой тишине, без внешних помех, я слышал то, что хотел. Прекрасные голоса взлетали под низкий потолок. Спасибо вам, Чечилия Бартоли и Рене Флеминг [259] . И вам спасибо, Эдит и Джоан, Хава и Далия [260] . Спасибо Всевышнему за ваши голоса.

Наутро врач дал мне болеутоляющие таблетки, которые можно купить в любом супермаркете, а на мое требование сфотографировать это безобразие, сказал, что это не входит в его обязанности. Как на грех, тесть опять смылся на какой-то конгресс в Европу, и Малке некому помочь. Он все чаще и чаще приходил мне на ум. Я долго сторонился его, потому что мне было страшно стыдно, что я сделал Малке ребенка без свадьбы. Он понял, что самому мне не вылезти из кустов, и в один прекрасный день посадил меня, как принято у русских, за горячий чай в стаканах и коньяк в чайных чашках.

– Почему ты от меня бегаешь?

– Потому что мне стыдно.

– За что?

Я молчал.

– За что тебе стыдно, Шрага? За то, что моя дочь вернулась из преисподней, после пыток, после насилия, с ребенком, и ты заботишься о ней? Много ли людей на твоем месте не побоялись бы испачкаться и оскверниться? И, если есть меж ними коганим, иной из них пойдет спросить раввина: достойно ли его святого чина, чтоб с ним жила такая, – слышишь? с ним! [261]

– Я не коэн.

– А был бы коэном?

– Ничего бы не изменилось. В Храме служить найдется кому, а у Малки, кроме меня, никого нет. Простите, я не так сказал.

– Ты все правильно сказал. Идем дальше. Я знаю, что такое женщина, пережившая изнасилование. Такие женщины почти всегда надломлены. Чуть нажмешь не там – просто по незнанию - и жажда мести всей мужской половине рода человеческого выплескивается тебе на голову. Была у меня одна такая пассия. Меня хватило на полгода. Ты уже год вытираешь Регине слезы и сопли и терпишь ее истерики.

– Не говорите так. Она очень стойкая. С кем ей плакать, если не со мной?

– Зачем ты это делаешь?

Что значит “зачем”? Как вести себя по-другому и при этом не умереть от отвращения к самому себе?

– Я еще раз повторяю, тебе нечего стыдиться. По отношению к моей дочери ты ведешь себя так, что я тебя с первых дней зауважал. Но даже безотносительно, ты мне просто нравишься. Мы же похожи.

На самом деле трудно представить себе двух более непохожих людей. Тесть невысокий, худой живчик с прекрасно подвешенным языком, способный кого угодно на что угодно уболтать и очаровать людей, которых впервые увидел пять минут назад. Эти качества Малка от него в полной мере унаследовала.

– Ты мне можешь сказать, какое решение было самым важным в твоей жизни?

– Уйти из общины, – не задумываясь, сказал я.

– О! – Тесть поставил чашку с коньяком на стол и выразительно поднял палец. – Уйти из общины. Зачем?

– Мне надоело, что мне без конца врут. Мне не понравилось, что все за меня уже решили, а мое дело выполнять. Это обидно, когда тебя держат за недоумка, который сам не способен сообразить, какой ботинок сначала завязать [262] .

– Ты слово в слово сказал то, что я сказал себе, когда мне было двадцать лет. Ну, кроме ботинок, до такого маразма даже советская власть не доходила. И ты, и я не захотели жить по чужим правилам. И ты, и я бросили вызов системе, которая нас подавляла. Советская пропаганда всерьез утверждала, что в оппозиции режиму может быть только человек глубоко аморальный, жадный до денег и вещей или запятнанный сотрудничеством с нацистами в годы войны. Харедим тоже на всех углах твердят, что они единственный сектор общества, сохранивший высокую мораль, что все, кто не живет, как в польском гетто, живут как обезьяны в зоопарке и также беспорядочно сношаются. И там, и там пропаганда, один к одному. И там, и там обвинения во всех пороках тех, кто живет по-другому. Ты – живой пример нравственной дисциплины и высокой морали, хоть и не бегаешь к ребе советоваться про каждый чих. Ты – живое доказательство того, что Израиль может прекрасно без них обойтись, не перестать быть еврейской страной и не скатиться в полное дерьмо.