Чтение онлайн

Теперь я начал вспоминать. Надо отдать арабам справедливость, этот пропагандистский спектакль им удался. Узник совести, голодающий за решеткой израильской тюрьмы. Предъявите мне обвинение или отпустите. На Израиль отовсюду сыпались окрики и выражения обеспокоенности. Если где-то у приемников сидят инопланетяне и прослушивают нас, у них, наверное, сложилось впечатление, что нет на планете Земля более гонимого существа, чем Валид Иссам Кобейри.

– Хорошо, но причем тут моя жена?

Все трое обменялись обеспокоенными взглядами.

– Мы конфисковали его коллекцию дисков. Я уже блевать больше не могу, но я должен все просмотреть. На одном диске он пытает женщину, похожую на твою жену, и обращается к ней на иврите. Это возможно?

Я выдержу. Я не раскисну. Малке было хуже.

– Да, это возможно. Я могу взглянуть на диск? Только без звука.

Один из офицеров достал из кейса компьютер, раскрыл. Курсор забегал, и как черный провал в ад, возник маленький экран посередине большого, а в нем – Малка, без одежды, привязанная к радиатору. Невидимый оператор приблизил камеру к ее лицу. Плотно сжатые веки, закушенные губы, дорожки от слез на щеках.

– Има! Бо-бо!
–  раздался пространный комментарий у меня над ухом. Я опомнился и прижал личико Офиры к своему плечу.

– Эта она. Хватит.

Компьютер захлопнулся, повисло тяжелое молчание.

– Где она? – глухо спросил полковник.

– В синагоге Тиферет Авот. Мегилу слушает. Я ей СМС напишу.

– Хорошо. Лиор, бери машину и езжай за ней.

Захлопнулась дверь. Надо было предложить людям кофе, но я не мог издать ни звука.

– Я сразу ее узнал, – медленно сказал командующий. – Твою жену сложно не запомнить. По многим причинам.

– Вы установили дату записи? – выдавил я из себя наконец.

– Апрель 2005-го. Теперь я смотрю на тебя совсем по-другому, Стамблер. Мне двух просмотров хватило, и я уже хотел их всех убить. А каково тебе?

– Каждый из нас сдерживается. Изо дня в день.

– Но каков гусь, а? Он еще смел жаловаться на плохое обращение.

Снова наступила тишина, прерываемая лепетом Офиры и трелями дверного звонка. Я судорожно обнимал теплое маленькое существо, как тонущий из последних сил цепляется за деревяшку. Она делала нестерпимую боль терпимой. К тому времени как пришла Малка, Офира уснула прямо на мне.

– Где Реувен? – спросил я.

– Остался на карнавал. Гельфанды его приведут.

Реувен и Матанель Гельфанд дружили - не разлей вода. Я долго объяснял Реувену, что друг это не собственность, и когда он это понял, то все стало нормально.

– Малка, где вы были в апреле 2005-го?

– Я знала, что кто-нибудь когда-нибудь об этом спросит. Я была в Узбекистане, в плену.

– Вас пытали?

– Да.

– Кто?

– Я мало успела о нем узнать. Не очень-то и хотелось. Во время этих сеансов он рассказывал мне по-английски и на иврите про ужасы оккупации. Он говорил, что сидел в тюрьме.

Полковник выложил на стол фотографию.

– Узнаете?

– Узнаю.

– Значит, вот он, наш узник совести. Лицо палестинского сопротивления.

Малка засмеялась жутким надтреснутым смехом, задрав лицо к потолку. Совсем как покойная Офира. Звук был такой, что содрогнулся седой человек с парашютными крыльями на груди и беретом десантника под погоном. Смех прекратился так же внезапно, как начался, она стояла перед нами в летящей белоснежной юбке и приталеной синей жакетке с тремя массивными застежками. Воплощение скромности и утонченности.

– Что вы хотите с ним делать?

– Предъявить ему обвинение в издевательствах над вами. У нас есть та хроника, которую он заснял.

– Я готова. Все, что нужно, я сделаю. Только не дайте ему помереть. Выводить из голодовки следует очень аккуратно. Я не медик, но мой отец держал голодовки в советских тюрьмах.

– Мой тоже, – подал голос офицер с компьютером. – в Перми.

– А мой в Мордовии, – улыбнулась Малка.

– Вы бы еще всю Сибирь вспомнили, – хмыкнул командующий, но напряжение спало.

– У меня к вам две просьбы, – повернулась к нему Малка.
–  Организуйте мне пресс-конференцию. Я хочу, чтобы все это видели, – съемки и мою спину. Никакие они не правозащитники и не борцы за человеческое достоинство. Они не имеют права даже стоять рядом с этими святыми для нас понятиями. Я хочу рассказать всему миру, что они делают с людьми, оказавшимися в их власти. Рассказать и показать. Чтобы все увидели этот звериный оскал. Мне трудно заново переживать это, я стараюсь жить по Торе, и раздеваться перед посторонними людьми не в моих привычках. Но ради доброго имени нашей страны, я это сделаю. Устройте мне пресс-конференцию, мефакед.

Обращение по уставу прозвучало в исполнении Малки так смешно, что мы все невольно заулыбались.

– А вторая просьба?

– Останьтесь с нами пообедать. У евреев радость, праздник. Он сказал мне: даже если придется обменивать тебя живой, я тебе перед обменом лицо изуродую. Будешь сидеть в психушке и бить зеркала, лишь бы в них не отражаться. Но я дома с мужем, с детьми, с евреями. Ни в какой не в психушке. Разделите со мной эту радость.

– Лиор, что у нас с расписанием?

– Брифинг в шестнадцать ноль-ноль.

– Какой идиот назначил брифинг на праздник?

Повисло неловкое молчание. Всем стало ясно, какой.

– Передвинь брифинг на семнадцать-тридцать. Мы остаемся.

Если бы Малка удосужилась спросить меня, я бы сказал, что ей надо лечь в постель, выпить чего-нибудь успокаивающего и поспать, а не кормить эту голодную ораву. Вообще-то я любил наблюдать за ней в роли маленькой хозяйки большого дома, если уж быть до конца честным – гордился. Ладно, пускай делает, если ей это в кайф. Ради праздника она извлекла на свет божий бабушкино наследство, сервиз, чудом переживший обстрелы и бомбежки Ленинграда и последующий переезд в Израиль. Народ с благодарностью подмел и грибной суп, и плов, и нечто, когда куча разных овощей набивается мясом и все запекается в одной кастрюле. Разговаривала Малка в основном с гостями на нейтральные темы, но каждый раз пробегая мимо меня касалась моего плеча. За кофе с печеными яблоками командующий округом сказал: