Чтение онлайн

Речка эта делила Лихоту на две почти равные части и была неглубока, редко где выше человеческого роста. Да и широкой ее назвать ни у кого язык бы не повернулся, ребенок мог перебросить через нее камень. Но вода в ней была чиста, и рыба водилась в изобилии. Со стороны Мсты Лихота была укреплена частоколом, а для того чтобы преградить дорогу варварам, если бы тем вздумалось на своих быстрых лодках подняться вверх по течению Синицы, и были устроены эти плавучие ворота. После того, как однажды летом плавунец из Меты заплыл в городок и сожрал купавшегося шорника на глазах жены и тещи, к плотам снизу были приделаны бревна с шипами, и теперь, в жаркие дни, дети и взрослые безбоязненно плескались в речке. За воротами, там, где Синица разливалась в неширокое озеро, у граничар была пристань. Обычно она пустовала, иногда только какой-нибудь отчаянный купец, который порой даже толком не мог объяснить, из каких его принесло краев, просил огня и крыши. И только тогда ворота с визгом и скрежетом открывались, пропуская ладью под истрепанным парусом к пристани, рядом с которой высилось бревенчатое, двухэтажное здание Гостиного двора, с тесовой крышей, огороженное крепким забором, у которого на время торгов всегда выставлялась охрана с обеих сторон.

А между тем из Водяных ворот выкатился кораблик под желтым парусом, словно выточенный умелой рукой из одного куска дерева, легко двигался он по воде, с каждой минутой увеличиваясь в размерах. Все отчетливее становились видны люди, толпящиеся на палубе. Самохе показалось, что он узнал высокую фигуру отца.

— Жуч, глянь.

Жуч, по-волчьи, всем телом, обернулся:

— Ого. Откуда?

— Утром, наверно, пришли, — ответил Самоха. Главное было то, что кораблик направлялся прямо к ним и успевал раньше менкитов, которые тоже его заметили. Было видно, как они приподнимались со скамей, взмахивая руками.

— Греби, Жуч, греби, — сказал Самоха.

Жуч ударил веслами по воде и хрипло затянул старинную граничарскую песню, уже не один десяток лет сотрясавшую арконские притоны:

Я прошел сквозь стену, я еще живой. Назови мне цену. путь окончен мой!

Самоха подхватил:

— Назови мне цену!

Окованный медью форштевень, над которым грозно скалилась вырубленная из дерева змеиная голова, ослепительно сверкал на солнце, два ряда весел с каждой стороны слаженно опускались и поднимались, вспенивая коричневую гладь Мсты. Высокий борт, покрашенный зеленой, кое-где облупившейся, краской, прошел совсем близко, волна качнула плоскодонку.

Пайда Белый, старший брат, белая рубаха, широкий ремень перевязи через грудь, шея обмотана алым шарфом, кинул Самохе яблоко, а отец Пайда Черный показал кулак. Остальные граничары приветствовали побратимов хохотом и свистом, колотя по щитам рукоятками мечей и сабель.

Среди них сновали чернобородые, кудрявые матросы, одетые, как все матросы на свете, в рванину, у одного из них на голове была железная шапка, украшенная петушиными перьями.

Жуч бросил весла и с хрустом потянулся:

— Дай куснуть. Самоха разломил яблоко:

— Держи.

Долбленки менкитов замедлили движение, сгрудились в нерешительности, и вот стали разворачиваться, но минута промедления стоила им двух лодок. Одна, с ходу протараненная парусником, разломилась пополам, было видно, как в момент удара какой-то менкит, встав в полный рост, рубанул саблей по форштевню и бросился в воду, затем раздался треск и крики. Парусник пошел дальше, оставив за кормой обломки, за которые цеплялись те кому не посчастливилось сразу пойти на дно. Одного грани-чары успели зацепить багром, и теперь его, бешено дергающегося, волокло следом за парусником.

Вторая лодка, уже перед самой запанью налетела на топляк и потеряла ход, а еще через минуту с палубы парусника ее засыпали стрелами.

Остальные долбленки ушли. За ними гнаться не стали, опасаясь плавающих бревен.

Жуч и Самоха наблюдали это, развалившись на скамьях. С шедшего назад парусника им кинули конец. Самоха затянул узел на кольце, вделанном в нос лодки, ее дернуло, и она понеслась с непривычной для себя скоростью, шлепая днищем на невысокой волне.

— Смотри-ка, какой хан везучий, — удивлялся Жуч. — Второй раз за день спасся.

— Он-то спасся… — Самохе предстоял разговор с отцом. Пайда Черный был скор на расправу, а уже одно то, что они сунулись в Заречье, никого не предупредив, по законам Поймы заслуживало наказания.

Спускающийся к Синице частокол из врытых в землю неохватных бревен, две сторожевых башни по бокам Водяных ворот. Со стороны Мсты укрепления Лихоты могли показаться внушительными, но с остальных сторон городок был защищен только земляным валом, который давно оплыл от времени и сплошь зарос боярышником, шиповником и терновником, служа излюбленным местом встреч влюбленных парочек.

Жители Лихоты больше полагались на силу своих рук и остроту своих сабель. Единственное, чего они опасались, было внезапное нападение. Но вот оно-то, как раз, было возможно только со стороны Мсты, с других сторон Лихоту прикрывала сеть хуторов и поселков, обитатели которых привычные к превратностям порубежной жизни, были всегда настороже, поэтому незамеченным более-менее крупному отряду подобраться к Лихоте по суше не представлялось возможным.

Спустив парус, корабль на веслах прошел Водяные ворота, коричневая муть Мсты сменилась прозрачной водой Синицы. Тень сторожевой башни, бревенчатой, как и все здешние постройки, накрыла лодку, потушив пляску солнечных бликов и стало видно как под днищем лодки проплывают полусгнившие, заросшие водорослями, сваи, следы неведомого города, стоявшего когда-то на месте Лихоты. Отвязанный Самохой конец прочертил тонкую линию по воде, и Жуч причалил плоскодонку у подножья башни, к узкой полоске песчаного пляжа, где наполовину вытащенные на берег лежали другие лодки. Из широкой бойницы свесилась рыжая голова Водяного Арулы, речного сторожа, который и жил здесь в башне, вместе с тремя своими сыновьями. Пожевав толстыми красными губами, которые сложились в умильную улыбку, голова спросила:

— В бочонках, не медок ли?

— Медок, — ответил Жуч, никогда не упускавший случая побеседовать с умным человеком.

Самоха недовольно покосился на товарища: считалось, что у Арулы, лучшего рыболова в Лихоте, дурной глаз. А разговор с отцом, по мере его приближения, беспокоил Самоху все больше.

— Как же это вас пчелки до медка допустили? — вслед за головой в бойницу протиснулись толстые плечи, обтянутые зеленой материей, из которой был сшит кафтан Арулы. В такие кафтаны были наряжены водяные сторожа по всей Архонии, считалось, что они подчиняются только Управе, канцелярии Верховника, и не зависят от местных властей. Кроме кафтана Аруле было назначено и крохотное содержание, которого, как он говорил, едва хватало на рыболовные крючки. Впрочем место свое он ценил не за жалованье, а за близость к реке и возможность распускать свой удивительно длинный язык, не опасаясь вызвать недовольство соседей.

— Ты ворота закрой, — посоветовал Самоха, — а то приплывут менкиты, и прощай, Лода Толстая.

Жуч, хихикая, сел на песок и стянул с ног тяжелые, порыжевшие от въевшейся пыли, сапоги.

Жена Арулы Лода Толстая до смерти боялась водяных и русалок. Выходя замуж за Арулу она поклялась, что ноги ее не будет в этой башне. И клятву свою сдержала. Так и жила на окраине Лихоты в старом, похожем на теремок, доме, покрытом, как кружевами, деревянной резьбой, на которую был мастер ее отец Дедаульт, убитый лет пятнадцать назад во время налета Поросячьих рыл, народа, неизвестно откуда пришедшего, и неизвестно куда канувшего. Арула не часто навещал этот дом, однако этого оказалось достаточным для появления на свет трех мальчиков и двух девочек, не считая умерших во младенчестве.