Чтение онлайн

Ну конечно. Кто бы сомневался. Они постоянно забывают купить кошачью еду. Самое странное, что по этому поводу никто не ощущает даже неловкости, не говоря уже об элементарном чувстве стыда. И приходится есть, что дадут. Впрочем, если честно, ненавижу кошачий корнфлекс. Это моя дорогая мама, еще в старгородском детстве, чтобы не давал себя прикармливать старушкам, рассказала, что котенок от мяса становится котом, а от комбикормов -хомяком. И правильно, что может быть хорошего в еде, которую представители одного биологического вида производят для представителей другого? Однозначно предпочитаю человечью еду. То есть, ту пищу, которую они готовят для себя. А не ту, которую они, раскрыв для меня холодильник, нашаривают взглядом по принципу "уже можно отдать коту". Конечно, лучше всего есть ту пищу, которую биологический вид готовит для себя сам. Но мне ни разу не удалось встретить кошку, умеющую готовить. Впрочем, я еще молод, у меня еще все впереди.

Ох уж этот холодильник этих "творческих" существ. Старая сметана. Резиновый творог. Хорошая вполне курица... Язык... Ну вот же он, отварной коровий язык, куда ж ты тянешься за заплесневевшим сыром?.. Любители животных! Ясно за что вы нас любите -- за то, что нам можно отдавать худшее, не испытывая угрызений совести. Но что зря жаловаться. Все равно наступает момент отмщения. Это выход из кухни.

Остановиться на пороге. Оглядеть мир, заметить в нем маленьких смешных патронов, посмотреть сквозь. На "кис-кис" не повести ухом -- чего кискисать зря, спрашивается? Да и вообще, много чести. "Кис, иди сюда". Ага, щас. Может, еще брюхо дать почесать? За кусочек сыра? Чувствуя на себе сложные взгляды, не торопясь вылизать шкуру. Медленно зевнуть. Пропустить мягкую разминательную волну через все суставы, потянуть лапы по-очереди и закончить ее на самом кончике хвоста. Подойти к двери и тихо приказать: "Мяу."

Проследить, как уязвленные Патроны прервут все свои дела, чтобы исполнить подобающую им роль щвейцара. Да, дорогие, не каждый писатель может жить в Швейцарии, но каждый может быть швейцаром для своего дорогого кота. Уйти, сбросив на память о себе любимую блоху.

(C)

(C) сидели на старом месте с новой бутылкой. На парадном балконе, под елкой, принесенной друзьями на Новый год, не на позавчерашний -- еврейский, а на привычный с детства. Елка успешно пережила лето в "испанском сапоге" ставшего слишком маленьким горшка. Под елку приткнули светильник, и обшарпанный балкон в игольчатом свете приобретал прелесть театральной декорации. Любимое вино из погребов "Дальтона" заканчивалось.

Только что они решили, что настоящий писатель должен развивать атрофированные чувства. Начали с зависти. Все никак не могли определить к кому будут ее испытывать. Для истинного чувства трудно найти достойное применение. Тусклый объект опошляет самое высокое чувство. Смотрит снизу слизистым глазом снулой рыбы и хапает, разбивая на микроотражения в гаснущей чешуе. Но нет такого низкого чувства, которое не подчинилось бы рывку поводка истинной харизмы и не поднялось бы с четверенек, пусть даже чтобы перегрызть горло.

Умерших исключили по причине неизбежной канонизации образа. Потом отмели персонажей СМИ, из-за заведомой глянцевости. По очереди отпали все удачливые знакомые. За ними все замечательные знакомые знакомых, о знакомстве с которыми те так любили рассказывать. Каждый оказывался в чем-то или несчастным, или ущербным. По этой же причине не прошли несколько знакомых знакомых знакомых, настолько выдающихся, что волна рассказов о них докатывалась и до (C). Зависть, как гармоничная всеобъемлющая чистая эмоция, требовала идеала и без него не возникала. Пьедестал был пуст.

И тогда они установили на пьедестал своего первенца и начали завидовать ему. Каждая фраза должна была начинаться одинаково:

– - Я завидую тому, что он приехал в Израиль дошколенком и поэтому здесь свой.

– - Я завидую тому, что он вольно резвится в трех языковых средах.

– - Я завидую тому, что компьютер у него появился раньше авторучки.

– - Я завидую тому, что у него будут армейские друзья.

– - Я завидую тому, что он никогда не маршировал под речевки.

– - Я завидую, что он умеет играть на гитаре.

– - Я завидую, что он говорит обо всем то, что думает.

– - Я завидую тому, что его девушки не получили советского полового воспитания.

– - Я завидую, что он сейчас играет в LARP.

– - Тебе кто мешает в него играть?

– - Не кто, а что.

– - Это да.

(C) замолчали, потому что даже друг перед другом стеснялись совместной отгороженности от остальных. Этой все утолщавшейся страусиной яичной скорлупы. Им это нравилось, но и было от этого грустно и тяжело порой, как если человек, прогуливающийся по краю пропасти, вдруг обернется к ней, засмотрится вниз и будет тихонько сталкивать камешки, наблюдая за их полетом. А трава тем временем затягивает и так еле заметную тропку, оставляя лишь ощущение общего направления.

Это ощущение общего направления заставляло иногда карабкаться вверх и изощренно мстило, если ему не следовали. Оно оборачивалось пустотой, депрессиями, оно выворачивало привычные представления, как суставы. Но самое страшное, что и эта месть уже ничего не могла изменить, ее никогда не хватало на двоих. И получивший меньшую дозу, всегда помогал другому. Но даже не это было самое. А по-настоящему страшным было понимание ими того, что и в этих состояниях был тот интимный кайф взаимности, на который они подсели уже навсегда и к потере которого были не готовы, совсем не готовы. И признаться в этом себе было грустно, а не сознавать это про себя -- глупо.

Сообщающимися сосудами стали они, уравнивая все и тем губя высоту выплеска, но и спасаясь от внешнего. За счастье они согласились на спокойствие, но стыдились этого. И не хотели этого. И все еще не смирились. Потому что не для этого жили-были. Друг для друга -- да. Но не для смирения, нет. Это оскорбляло и будило воображение. Просто нужно было два всплеска разом.

– - Надо что-то делать,-- сказал кто-то один привычно, поскольку так обычно и заканчивались их недлинные диалоги за вином.

Но сегодня второй не отозвался, как принято: "Да надо бы", нет, сегодня что-то произошло и второй злобно и решительно ответил:

– - Да, сейчас и сделаем. Что-то.

– - Что?

– - Какая разница.

Под дверью по-ночному интеллигентно мяукнул кот. Где-то очень близко, громко, явно спросонок зачирикала предрассветную песню птица. Отчаянно, словно не верила, что сможет повторить ее при свете. Или не птица. Насекомое?

– - Кто это солирует?
– - спросил Макс.