Чтение онлайн

— Быть может, вам стоит отправиться в Петербург со мной? История из первых уст всегда звучит громче. А пока я завершу свои дела, вы могли бы подождать меня в Воронеже.

— О нет, вы не знаете князя, он не отпустит меня, и вы подвергнетесь опасности. Нет и не уговаривайте. Разве что, если вам не противно моё общество, то давайте и завтра предпримем прогулку — для меня выезд в город это глоток свежего воздуха.

— Ну что вы, Катерина Сергеевна, ну что вы. Мне очень приятно беседовать с вами. Однако дело требует моего скорейшего отъезда. Это и в ваших интересах — чем скорее я исполню свой долг, тем раньше смогу поведать её величеству вашу печальную историю.

Молодые люди уже были на площади, когда дверь трактира отворилась и оттуда вышла барышня — давешняя прелестница с ассамблеи и тоже в сопровождении пожилой компаньонки. Она начала спускаться и что-то говорила спутнице, а когда увидела гуляющих — остановилась в явном недоумении.

Найдёнова всю прогулку шла с Воронцовым под руку, а заметив девушку, взялась за него и второй рукой, и более в сторону трактира не смотрела.

— Жаль, что вы не можете остаться, Георгий Петрович. С вами я чувствую себя под защитой. Прощайте.

— Прощайте, Катерина Сергеевна.

Найдёнова отстранилась и прошла в ожидавшую её коляску, а Воронцов ещё какое-то время смотрел ей вслед. На душе у него было тягостно оттого, что он не приложил всех сил для помощи, а отделался полумерами.

Подойдя к крыльцу, он постарался приветливо улыбнуться гостье.

— Здравствуйте, сударыня!

— Сударыня?! Ну, знаете, ну, знаете… сударь! — только и сказала разгневанная кокетка.

Губы её сомкнулись в тонкую линию, а лицо пылало румянцем. Не проронив больше ни слова, барышня стремительно удалилась.

По возвращении в трактир голова у Воронцова, кажется, разболелась пуще утреннего. А на столе всё так же стоял горшочек, который принёс Тихон.

— Поможет, говоришь? — спросил он сам себя. — Ладно, попробуем.

Он приложился к краю и сделал большой глоток.

* Калита — кошелёк.

** Сette in'egalit'e (франц.) — это неравенство.

Утром никто из служивых не хотел просыпаться, хотя многолетняя привычка уже всех разбудила. В самом деле, когда ещё доведётся поваляться без дела, понежиться в дрёме и праздности? А тут на тебе — глаза открываются сами собой. «Э, нет, — подумывал каждый, — погоди, не балуй, вот я на другой бок повернусь». Так и вертелись все трое, уж, казалось, ещё чуток и начнут крутиться разом — «строем».

— Ну, довольно, — сказал Николай, вставая с лавки. — Доброго утра!

Ему никто не ответил, Олег ещё спал, счастливчик, а товарищи упорствовали. Хозяева же пробудились ещё спозаранку и ушли по своим крестьянским делам.

А Николай отправился на двор по известному утреннему делу.

Хорошо утром в деревне, когда мир свеж и пронзителен, когда прохладный, полный влаги воздух легонько касается лица и с готовностью наполняет грудь. А вокруг запах яблок, и со скотного двора веет скошенной ещё засветло травой, и обязательно недалеко кричит от радости какая-нибудь пичуга. Кажется, всё вокруг вот только-только на свет народилось, и впереди жизнь прекрасная и удивительная. И даже если тебе идёт уж пятый десяток, ты всё равно в это мгновение так же молод и открыт, как трёхлетний карапуз.

Вот и Николай стоял посреди двора в одном исподнем да старых Антиповых лаптях и наслаждался утром. Ему думалось, что редко когда в суете случается такое покойное мгновение и что хорошо бы растянуть его ещё немного.

Нега оборвалась разом, когда сбоку, со стороны амбара, неслышно вышел казак с обнажённой шашкой. Сделал он это так внезапно, уверенно и стремительно, что Николай только и успел, что вздрогнуть. Был пришелец уж сед, висячие его усы почти не имели чёрного волоса, одет по-военному: в кольчуге, с пистолетом и кинжалом, заткнутыми за пояс; ладно подогнанная амуниция не издавала при движении ни звона, ни скрипа.

— А и здоровы ж вы спаты, татюшкы, — сказал он вместо приветствия. — Эдак и жизнь проспаты можно. — Остриё шашки опасно приблизилось к беззащитному животу Николая.

Из подклети вышел ещё один — совсем молодой казачок, тоже в кольчуге и при оружии, но этот звенел и дребезжал за двоих.

— А ловко, батьку, мы этого пентюха старого сцапалы, — весело заявил он.

— Ни, вин ще нэ старый. В мынулый час в Турэтчине мени б за нього отсыпалы полный кошель серебра, — не согласился седой, глядя на Николая и поглаживая левой рукой усы.

— А нынче?

— Ныне невидомо, яки там цены, колы турок дюже побылы.

— Да-а… Жаль. То бишь не жаль, что турок побылы, а жаль…

— Э, нэ жалься, сынку, нэ по-казачьи це. Як Господь Бог вершить, так и буде. А цього полонянына я до бусурман не став бы везты, — неожиданно заключил старик.

— Пошто?

— Убёг бы вин, ще меня б прырэзав. Ты нэ гляды, що вин смирный, нутро у нього твэрдэ.

— Откуда знаешь?

— А ты поживы з моё — теж дизнаешься.

— А что ж тогда з ным делать?

— А ничого з ным не зробыты, порешить разве.

— Как же так, батьку? — удивился молодой и захлопал ресницами. — Прямо тут?

И сразу стало видно, что казачок боится отнять жизнь, видно, не проливал ещё чужой крови.

— Чому тут? Та и нэ нашего разуму ця справа. Степан вершить буде.

Казачок облегченно улыбнулся.

Всё это время Николай стоял смирно. Он хоть и подумывал сбежать в дом, но больная нога не позволила бы потягаться в прыти со старым воякой, да и изнутри слышался шум и брань.

— Топай, тать, топай в хату.

Внутри уже тоже были казаки, они громко препирались, а некоторые трясли шашками.

— Посекты их!

— Нет, за ноги повесить!

— Дышит вин, нэ, Пэтро?!

— На кол, на кол их!

— Та тише, нэ слышу!

— Спочатку их порубаты!

— А, вот ещё один! Режь его, Архип!

— А ну, умолкнули, бабы базарные! — гаркнул уже седой, но ещё крепкий казак, и все замолчали.

Один из них склонился над распростёртым на полу своим товарищем и слушал грудь. В углу, зажатые тремя чубатыми воинами, стеснились Фёдор и Олег. Демид сидел, прислонившись к стене, и зажимал руками рану в боку; голова его была вся в крови.