Чтение онлайн

— Бог тебе судья. — Святослав поднялся со стула. — Хочешь жить в грехе — изволь. Только помни, как бы грехи твои сынам искупать не пришлось.

— Буду помнить, княже, — отозвалась Манефа.

— Ну прощай покуда. — Святослав поклонился.

— Что же ты? Неужто в обратный путь? — удивилась Манефа. — Погостевал бы денек-другой.

— Не стану я у тебя гостевать, — отказался Святослав. — Не хочу, чтоб меня участь Антония постигла.

Святослав обжег Манефу неприязненным взглядом и вышел из светлицы. Протопали за дверью его тяжелые шаги и стихли. Вскоре черниговцы покинули Новгород-Северский.

К обеду Манефа вышла с ликующим видом.

— Слыхали? Антоний-то отдал Богу душу! — обратилась она к Олегу и Агафье. — Одним негодяем на земле стало меньше.

— Твоих рук дело? — мрачно спросил Олег, уловив торжествующие нотки в голосе мачехи.

— Это Господь покарал клятвопреступника. Не напрасны были мои молитвы.

— Из-за тебя двоюродные братья могут отвернуться от меня, — недовольно вставил Олег.

— Не забывай, Антоний ведь и тебя предал, — напомнила Олегу Манефа.

— Я не держал на него зла за это, ибо Антоний знал, что старшинство за Святославом Всеволодовичем. Все едино Чернигов должен был ему достаться.

— Сердце у тебя из теста, Олег! — презрительно бросили Манефа.

— А у тебя сердце ядом пропитано! — выкрикнул Олег и выбежал из трапезной.

В дверях он столкнулся с Игорем и Всеволодом, которые спешили отобедать, кое-как отмыв руки от грязи. Сегодня дядька Любомир с раннего утра натаскивал их в умении биться на мечах.

— Куда это Олег побежал, маменька? — спросил юный Всеволод.

— Живот у него прихватило, сынок, — невозмутимо отведала княгиня. — Садитесь к столу, дети мои.

Игорь но глазам Агафьи догадался, что у матушки с Олегом опять размолвка вышла, но вида не подал.

За обедом Манефа вдруг разговорилась про своего отца Изяслава Давыдовича. Какой это был честолюбивый и храбрый князь, не чета ее пасынку Олегу!

— Дед ваш Изяслав Давыдович все споры с дядьками и двоюродными братьями мечом решал, — рассказывала княгиня. — Ни в чьей воле не ходил и под чужую дуду не плясал. Нрава он был дерзкого и недругов своих изничтожал, не считаясь со средствами. Я знаю, его не любили за это, попрекали коварством и излишней гордыней. Но отцу моему до суждений этих не было никакого дела, ибо он стремился к первенству не по родовому укладу, а по доблести своей. Не ждал милостей от старших князей, всегда действовал сам, исходя из своей выгоды. Потому-то и княжил мой отец сначала в Чернигове, оттеснив родню моего мужа, а потом — в Киеве, изгнав оттуда Мономашичей.

— Почему мой дед Изяслав враждовал с родней моего отца, ведь и он был Ольгович? — спросил Игорь, внимательно слушавший мать.

— Мой дед Давыд Святославич и твой прадед Олег Святославич были родные братья, — ответила сыну Манефа. — Чернигов достался сначала Олегу, а когда он умер, в Чернигове сел Давыд. По «Русской Правде» стол княжеский передается не от отца к сыну, а от старшего брата младшему, дабы правил род, а не отдельная семья. По смерти Давыда Святославича, все по тому же закону, Чернигов должен был достаться Ярославу Святославичу, последнему из братьев.

Но к тому времени возмужали сыновья Олега Святославича, и старший из них, Всеволод Ольгович, изгнал дядю своего Ярослава в Муром. Тем самым Всеволод Ольгович нарушил старинное уложение, составленное еще пращуром нашим Ярославом Мудрым. Ярослав Святославич обратился за помощью к киевскому князю Мстиславу Великому, сыну Владимира Мономаха.

Мстислав пошел было войной на Всеволода Ольговича, чтобы восстановить порушенный им уклад и вернуть в Чернигов Ярослава Святославича. Но Всеволод Ольгович, отличавшийся изворотливостью, затеял переговоры с воеводами киевского князя: коих подкупил, коих в заблуждение ввел, сказав, что дядя его Ярослав незаконнорожденный. А тут еще митрополит вмешался и убедил Мстислава спор этот миром решить. Всеволоду Ольговичу тем легче было действовать себе на пользу, так как он был женат на дочери Мстислава. И тот в конце концов не обнажил меч против зятя своего.

Пришлось несчастному Ярославу Святославичу ехать обратно в Муром, потомки его и поныне княжат там.

Всеволод Ольгович, получив поблажку, осмелел. И когда умер его могучий тесть, ворвался в Киев с дружиной и прогнал Вячеслава, Мстиславова брата. Вячеслав мог бы отстоять стол киевский, ведь киевляне были за него, но не захотел проливать кровь христианскую, потому и уступил Ольговичу. Что называется, пустил козла в огород! — Манефа сердито усмехнулась.

Игорь внимал матери, забыв про еду.

— Вот тогда-то Давыдовичи впервые столкнулись с Ольговичами, — продолжила княгиня. — Они сказали, раз вы взяли себе Киев, отдайте нам Чернигов. Однако Ольговичи были неуверены, что долго удержат Киев, да и жадны они были до черниговских волостей, поэтому не пожелали делиться. Давыдовичи двинулись на Ольговичей войной и отняли Черниговское княжение.

Всеволод Ольгович много зла сделал киевлянам за то, что они всегда стояли за Мономашичей и не поддерживали его, когда он воевал с Мономашичами, стараясь отнять у них Переяславль и Смоленск.

Когда умер Всеволод Ольгович, киевляне убили его брата Игоря, а другого брата — Святослава — прогнали. Святослава бежал в Чернигов к моему отцу Изяславу Давыдовичу. Тот сжалился над ним, дал ему Новгород-Северский и вдобавок еще зятем своим сделал.

Умирая, отец завещал Чернигов моему мужу, поскольку братья отцовы умерли еще раньше, а сыновей у него не было, были только дочери. Из них я была самая любимая. — Манефа печально вздохнула. — По сути, отец мне Чернигов завещал, и супруг мой покойный держал стол черниговский крепко. И я бы удержала, кабы не слабоволие Олега!

— Матушка, а когда же дед мой Изяслав в Киеве княжил? — спросил Игорь.

— После смерти Всеволода Ольговича в Киеве сел сын Мстислава Великого, тоже Изяслав, — сказала Манефа. — Этот Изяслав долго воевал с дядей своим Юрием Долгоруким из-за Киева. Изяслав Мстиславич постоянно одолевал Юрия, но внезапно разболелся и умер. Стол киевский занял брат его, Ростислав Мстиславич.

— Это тятенька мой, — вставила Агафья, внимательно слушавшая Манефу.

Игорь взглянул на Агафью, затем перевел взгляд на мать, которая продолжала рассказывать: