Чтение онлайн

На ростовщика Голтье она никогда не нападала. Это периодически проделывали его клиенты. Но дела такого рода немыслимы без риска. Маленький, упрямый, проницательный, он был не более жадным, чем любой купец в Блуа, и страстно, как итальянские банкиры, любил грубую, яркую деловую суету. К тому же у него был наметан глаз на произведения искусства, и если в его руки попадала хорошая статуэтка, он редко ее упускал.

Вполне естественно, что он в первую очередь подумал о спасении своих сокровищ в тот серый февральский день, когда в начале улицы вспыхнул пожар. Вместе с приказчиком и подмастерьем, пришедшими на помощь, он начал загружать тачку, то и дело пререкаясь с приказчиком по поводу ценности того или иного предмета. Вскоре тачка наполнилась и подручные покатили ее к реке, вниз, по крутой улице, уже давно забитой кумушками и запруженной имуществом наиболее богатых и дальновидных обитателей. Поскольку другого средства передвижения у Голтье не было, ему ничего не оставалось, как ожидать, пока тачка вернется.

Мэтр Голтье возвратился назад в свое темное гнездо, переполненное антикварными вещицами, и принялся энергично вытаскивать своих любимцев. Когда он в шестой раз появился на пороге, держа в руках дорогие его сердцу часы, перед ним в суматохе и волнении улицы предстало приближающееся чудо: четырехколесная ручная тележка, которую толкал какой-то разгоряченный человек; другой следил, чтобы тачка не опрокинулась. Она катилась вниз по крутому склону улицы, направляясь прямо к дому Дубтанс, и остановилась как раз рядом с часами — астролябией мастера Голтье, будто определяя их судьбу.

Прежде чем хозяева тележки успели втолкнуть ее во двор перед домом, откинуть простыни и объяснить присутствие там человека без сознания, Жорж Голтье купил тележку вместе с содержимым и отослал прочь подозрительную пару. У ростовщика просто не было времени задуматься над тем, что ему сказали: он всего лишь быстро сличил лицо привезенного человека с описанием, которое когда-то дал ему Арчи Абернаси. Ростовщику не впервой было покупать вещи целыми лотками. Трезвый или пьяный, менее ценный предмет мог подождать. Жорж Голтье ловко выудил так и не пришедшего в себя человека со дна бесценной тележки, оттащил с дороги и положил под лестницу прохладиться.

После этого, укладывая вещи на тележку, Жорж Голтье время от времени оглядывался: он, по правде говоря, всегда был законопослушным обывателем.

И вот он уловил какое-то движение у себя за спиной, повернул голову и сказал наставительно, чтобы слышал любой, находящийся поблизости.

— Друг мой, вам нужно привести себя в порядок прежде, чем идти домой, к жене. Поднимитесь наверх: мадам быстро прочистит вам мозги и изгонит винные пары. Огонь может переметнуться сюда, только если ветер изменится, а люди ходят быстрее часов.

В конце концов он ненадолго оторвался от своих трудов, зашел на лестницу и, взяв незнакомца за прожженный и пыльный плащ, поднял его и помог преодолеть шесть ступенек до первой площадки. Парень открыл глаза. Мастер Голтье усмехнулся и своим скрипучим голосом громко крикнул даме, живущей наверху:

— Мадам! Посетитель!

Это были первые внятные слова, которые дошли до Фрэнсиса Кроуфорда с тех пор, как он покинул горящий дом в верхней части улицы. Он смутно припоминал мародеров, вывезших его, сделку, которую он заключил в надежде, что Голтье, знавший его историю от Абернаси, заплатит за путешествие в тряской тележке к этому дому, адрес которого еще давно дал ему тот же Абернаси. И теперь голос, хриплый и бесцеремонный, прокричал:

— Мадам! Посетитель!

К этому времени Лаймонду после больших усилий удалось выпрямиться. Здоровой рукой он нащупал холодное дерево перил, оперся на них, перенеся тяжесть тела на неповрежденную ногу, посмотрел вверх и встретился взглядом с выпуклыми глазами женщины: черты ее склоненного лица казались тонкими, а кожа, высохшая, как пергамент, висела мягкими складками. Две длинные, туго заплетенные косы невероятно золотого цвета спускались, слегка покачиваясь, из-под высокого головного убора, вышедшего из моды еще в прошлом веке. Одежды ее были длинными, гладкими, струящимися без фижм, а ноздри над спесиво поджатыми губами казались широкими, как у античной статуи. Лаймонд всеми силами старался стоять прямо и неподвижно, откинув голову назад, сдерживая дыхание. На лице готической фигуры, что возвышалась над ним в полумгле, казалось, мелькнула улыбка.

— Aucassins, damoisiax, sire [3] , — произнесла дама де Дубтанс, незамедлительно найдя подходящую средневековую цитату.

«Господи Иисусе!» — подумал Лаймонд, потрясенный таким приветствием. Словно сквозь туман, он искал нужную цитату в ответ. Немногое помнил он о том, что произошло дальше — только в кошмарах являлась ему эта встреча, но навсегда изменилось его отношение к балладе «Окассен и Николетт» 1). В какой-то момент, повинуясь жестокой необходимости, он вынужден был сказать: «Не, Dieus, douse creature… « [4]

— Если я упаду, о прелестное создание, то сломаю себе шею, а если останусь здесь, меня схватят и сожгут на костре.

И через минуту ее властный голос произнес:

— Окассен, le beau le blond [5] … Ты ранен: le sang vous coule des bras! [6] Ты истекаешь кровью по крайней мере в пятидесяти местах… — И, наконец, подобрав свои юбки, женщина стала неторопливо спускаться к нему, а он как раз читал нараспев:

Туда хочу подняться я,

Где ты стоишь, сестра моя;

Где, дева, примешь ты меня;

Там, наверху, в сиянье дня.

…Как я хочу быть там, наверху,

Там, наверху, с тобой.

Впоследствии он вспоминал, как смотрел на нее: снизу вверх; старая дама приподняла свою парчовую юбку, и за две ступеньки до площадки, где он стоял, Лаймонд разглядел мягкую остроконечную туфлю и костлявую лодыжку. Даже в своем тогдашнем состоянии, забавляясь безумной параллелью между реальным положением вещей и балладой, он помнил, как изо всех сил пытался, уже наполовину теряя сознание, улестить ее:

— Итак, пилигрим был излечен.

Ему удалось произнести это, и только своего последнего перехода наверх, до кровати дамы де Дубтанс, он не помнил.

Он просыпался дважды, один раз от лихорадочного сна его пробудили звуки верджинела 2). Он лежал тогда в ее комнате — темной пещере с толстыми стенами, заполненной старыми книгами и вышивками, — и смотрел на ее желтоватый с крупным носом профиль: играла сама дама. Кажется, он опять был привязан к кровати — боль под бинтами, безусловно, уменьшилась.