Инсула
Шрифт:
– Я там читал – важные медицинские новости!
Мстительным саркастическим тоном Светлана закричала в ответ:
– Ах, ах! Мне не должно быть все равно? Бедный страдалец Вадик! Его жестокая бескультурная жена только что на глазах у всех загубила всю его многообещающую карьеру!
Она вдруг замолчала, потому что со стороны лестницы в вестибюль вошла, отрешенно рыдая, Амелита, женщина лет тридцати пяти, полноватая, миловидная – обитательница третьего этажа. Спотыкаясь, будто не замечая ничего и никого вокруг, она проследовала к роялю. Вадик одними глазами следил за проходом Амелиты, а Светлана следила не скрываясь. Мими нахмурилась, пытаясь сообразить, что могло так растревожить рыдающую. Цицерон и Рылеев отошли в сторону, уступая Амелите дорогу. Госпожа Дашкова не обратила на Амелиту внимания.
Амелита перестала рыдать, пробормотала что-то, возможно слова благодарности, сопроводила их восклицанием «О Господи!», отодвинула рояльную скамью в сторону, открыла крышку, наклонилась над клавиатурой, держась одной рукой за крышку, чтобы не упасть, и попыталась одним пальцем наиграть мелодию, и одновременно ее спеть:
Дж. Пуччини. Фрагмент из оперы «Тоска»
– Зная только … любовь и искусство … Людям вреда я не приносила…
И снова зарыдала. Рылеев и Цицерон обменялись взглядами. Цицерон пожал плечами. Рылеев же обратился к Амелите:
– Может, воды вам принести? У вас все в порядке?
Рыдая, Амелита закричала в пространство оперным сопрано:
– Боже мой! А что, похоже, что у меня все в порядке? Выгляжу нормально, пою нормально?
Она отделилась от рояля и направилась, спотыкаясь и покачиваясь, к логическому центру вестибюля. В этот момент раздался, и тяжелая люстра, оторвавшись от креплений, упала на пол и шумно разбилась вдребезги в двух метрах от Амелиты.
Амелита, Светлана, и Мими вскрикнули одновременно. Цицерон, Рылеев и Вадик бросились к Амелите, готовые оказать помощь. Удивленная госпожа Дашкова подняла голову от журнала и сказала:
– Ничего себе. Что это было?
Поправила очки и всмотрелась. Хихикнула, покачала головой, и снова занялась чтением статьи – оставался один только абзац.
Рылеев сказал Амелите:
– Вы в порядке, э … – и умолк.
Повернув голову, Амелита посмотрела безумным взглядом на обломки люстры на полу. Перевела взгляд на потолок. Все последовали ее примеру. Амелита сказала:
– Боже мой.
Со стороны уличного входа в вестибюль вошел портье Василий в зеленой форме и кепке и белых перчатках. Увидев на полу люстру, он вплеснул руками и воскликнул, почти искренне:
– Батюшки мои!
Цицерон, присев на корточки возле обломков, поднял один из осколков и внимательно его осмотрел.
Госпожа Дашкова закончила читать статью, поднялась со стула и сказала:
– Ну, что ж, на сегодня волнений мне достаточно. Пойду вздремну. Кто-нибудь видел Зару? Вечно ее нет, особенно когда она нужна. Василий, кондиционер в этом столетии починят, или отложат до следующего?
Оторвавшись от созерцания разбитой люстры, Василий рапортовал:
– Ремонтники уже выехали, госпожа Дашкова.
Амелита снова принялась рыдать, будто повергнутая в отчаяние перспективой приезда ремонтников. Рылеев и Вадик попытались ее утешить. Рылеев даже положил ей руку на плечо, но она раздраженно отстранилась, подбежала к роялю, положила голову на крышку, и зарыдала в голос.
Цицерон, оставив в покое осколки, потрогал обрывки проводов. Посмотрел на потолок. Повернувшись к Василию, спросил:
– Лестница у нас в хозяйстве есть?
Василий кивнул:
– В подвале.
– Это хорошо.
– Принести?
– Да, принесите пожалуйста, Василий.
Василий ушел, что-то бормоча, а Цицерон снова уставился на потолок.
Рылеев спросил:
– Что ты там высматриваешь?
Цицерон заложил руки за спину, пожал плечами, и сказал:
– Пятнадцать килограмм – максимальный вес, который может выдержать коробка. – Он жестом показал на люстру. – А эта гадость весит гораздо больше. Значит, есть система креплений: перемычки, держалка для крюка – вещи, которые по собственному почину за два года в негодность не приходят.
Он ухватил крюк люстры, подтащил его к себе, и начал осматривать. Рылеев на мгновение обмер. Видение, бухгалтерша Электра. Ну и денек.
Вадик посмотрел на него, потом на Мими, и, наконец, на жену Светлану. Та поднялась и направилась к нему.
Амелита меж тем перестала рыдать и попыталась наиграть на рояле мелодию. Остановилась и попыталась ту же мелодию спеть. И не попала в тональность.
Цицерон, поняв, что она сейчас снова зарыдает, сказал сквозь зубы:
– Еб твою мать.
Распрямился и пошел к роялю. Отстранив Амелиту уверенным жестом, он подтянул скамейку, сел на нее, и сыграл аккорд.
– С начала. Си минор. Нет уж, ты пой, пожалуйста, чего уставилась, тетка.
Ошарашенная Амелита вдохнула, посмотрела затравленно, и начала петь. После нескольких тактов голос ее начал вдруг обретать уверенность.
И тут в проеме, ведущем к лестнице, появилась – она.
Рылеев замер.
При виде Федотовой он всегда забывал обо всем на свете.
Ей было двадцать восемь лет. У нее были прямые светло-коричневые без рыжины волосы, большие синие глаза, и пропорциональное сложение. Несмотря на то, что в походка ее отличалась скорее атлетизмом, чем грацией, Рылеев, как всегда, восхитился этой походкой – на восьмом году брака он любил жену без памяти.
Она пересекла вестибюль улыбаясь, глядя только на Рылеева, видя только его, любя его, всегда любя только его.
Амелита с Цицероном продолжали петь и играть, потому что настоящее искусство превыше всего.
Поцеловав Рылеева, Федотова приблизила губы к его уху и спросила:
– Кто это тут люстру обрушил?
Рылеев вполголоса ответил:
– Сама упала. От избытка чувств.
– Ясно. А я думала, что Цицерон ненавидит музыку.
– Оказывается, не всю. Это только сейчас выяснилось.