Инженеры
Шрифт:
Безмятежным покоем вечера веяло от садов и дач, Днестра и неба, с его золотистыми переливами, с его голубыми перламутровыми облаками. Точно воды протекли и оставили песчаный свой след. Но песок был яркий, блестящий, с переливами всех цветов. И только там, под солнцем, вплоть до горизонта был однообразный нежно-золотистый тон.
Из какого-то густого сада и домика в нем Карташева окликнул голос младшего Сикорского, и сам он показался на улице.
– Ну, здравствуйте, сошлось?
– Совершенно сошлось! - радостно говорил Карташев, горячо пожимая руку Сикорского. - Несколько раз думал было вас накрыть, но так и не выгорело.
Сикорский весело смеялся.
– Ну, довольно. Здесь уж строят, и тридцать верст отсюда уже была вторая нивелировка. Идем к нам, я вас познакомлю с сестрой и зятем.
Карташев оглянулся на свой костюм. Правда, он уже третий день одевал панталоны, а сегодня надел и куртку, но и куртка и панталоны изображали из себя теперь только грязные лохмотья, да при этом изгрызенная, поломанная шляпа, истоптанные, с перекошенными на сторону высокими каблуками сапоги, которые он надел, так как в лаптях ходить по городу и совсем было неудобно. На мягких полях эти свороченные на сторону каблуки еще не так давали себя чувствовать, но на твердой мостовой он при каждом движении чувствовал и боль и неудобство ходьбы.
– Ну, пустяки, - сказал Сикорский. - Моя сестра привыкла к разным фигурам.
– Ну, тогда постойте, - сказал Карташев и, присев на мостовую, вытянув ногу, сказал рабочему с топором: - Руби каблуки!
Когда каблуки были отрублены, Карташев, правда, чувствовал себя в каких-то широчайших башмаках, но зато не испытывал больше ни боли, ни неудобства.
Затем он рассчитал рабочих, оставив только Тимофея и Копейку, и с Ереминым, подводой и инструментами отправил их в гостиницу.
– Мне, право, совестно, - покончив, обратился Карташев опять к Сикорскому.
– Да, идите, идите!
– Вы понимаете, благодаря этой дыре, - он показал на одну половину своих штанов, - я могу показываться только боком.
– Ну и отлично.
Они вошли в маленькую калитку и очутились в густом саду, дорожкой прошли к террасе дома и взошли на террасу.
Посреди террасы стоял стол, покрытый белоснежной скатертью. На ней стоял вычищенный, сверкавший медью, кипевший самовар. Посуда, масленка с маслом и льдом, стаканы и чашки - все было безукоризненной чистоты. Так же светло и чисто одет был Сикорский, его зять, начинавший полнеть блондин, его сестра, молодая, похожая на брата, несмотря на надменное выражение, все-таки с симпатичным, привлекательным лицом.
– Ну вот, знакомьтесь, - бросил пренебрежительно Сикорский.
– Петр Матвеевич Петров, - поздоровался блондин. - Прошу любить и жаловать.
– Тебя полюбишь, - сказал Сикорский.
– Молчи, - ответил Петр Матвеевич.
Карташев боком пробрался к сестре Сикорского и пожал так протянутую из-за самовара руку, точно протягивавшая не совсем была уверена, что надо это сделать.
– Ты попроси его повернуться, - предложил ей брат.
Петров уже видел дефект Карташева и раскатисто смеялся, его жена улыбалась и казалась еще симпатичнее.
– Не обращайте на них внимания, - заговорила она красивым музыкальным голосом, - и садитесь. Чаю хотите?
Карташев поспешно сел на стул, вдвинул его как можно глубже под стол и, пригнувшись, ответил:
– С большим удовольствием.
– Петя, - обратился Сикорский к зятю, - надо тебе было видеть этого господина месяц тому назад, каким франтиком он выступил отсюда.
Он обратился к Карташеву:
– Идите сюда к зеркалу. Посмотрите на себя. Волосы одни чего стоят, сзади уже в косичку завивать можно: в дьячки хоть сейчас идите...
Но Карташев только головой покачал.
– К зеркалу не могу идти.
Он молча показал на свой разорванный бок, и все опять смеялись.
Карташеву дали чай, любимые его сливки, такие же холодные, как и масло, любимые бублики, и он, теперь всегда голодный, пил и ел с завидным аппетитом.
– Вы знаете, - заметил ему Петр Матвеевич, - как здесь на юге немцы-колонисты нанимают рабочих? Прежде всего садят с собой за стол есть. Ест хорошо - берут, нет - прогоняют. Вас бы взяли. Покажите руки.
Карташев показал.
– И руки хороши: мозоли есть.
– Это, вероятно, еще от кочегарства.
– Вот попались бы вы к этому господину, - показал Карташеву Сикорский на зятя, - этот бы и вас замучил на работе.
– Тебя же не замучил, - ответил Петр Матвеевич.
– Только и спасла вот она, - ткнул Сикорский в сестру. - Вижу, что забьет, я и подсунул ему сестру. Ну, и пропал... Теперь и половины от него уже не осталось. Толстеть стал.
– Ну, ври больше, - ответил Петр Матвеевич и встал, взяв лежавший тут же корнетик.
Жена его тоже поднялась и спросила:
– К ужину придешь?
– Да, приду.
Они с мужем ушли, а Карташев сказал Сикорскому:
– Я не знал, что у вас есть сестра.
– Целых две, - они у дяди жили раньше.
– А Петр Матвеевич тоже инженер?
– У него нет диплома инженера, но уже лет десять начальник дистанции. Я у него и начал свою практику. Очень дельный человек. Точный, как часы. Его дистанция первая от Бендер. Кстати, хотите быть моим помощником: моя третья отсюда дистанция?
– С удовольствием, конечно.
– Мы так и порешили с Пахомовым. Жалованье вам назначено по двести рублей в месяц, подъемные шестьсот, на обзаведенье лошадьми триста. Идите завтра и получайте, да ко всему еще за два месяца уже прослуженных.
– Один месяц.
– Штаты утверждены с мая. А деньги вы отдайте на сохранение сестре.
– Отлично, а то я их в конце концов потеряю.
Карташев вынул портфель, пересчитал, оставил у себя пятьсот, а тысячу рублей вынул и положил на стол.