Инженеры
Шрифт:
Когда сестра Сикорского возвратилась на террасу, брат сказал:
– Марися, возьми у него эти деньги и спрячь, чтобы не растерял. Завтра еще тебе столько даст. Да зачем вы столько оставили себе?
– Так, на всякий случай.
– Давайте лучше мне, целее будут, - сказала ласково сестра и добродушно кивнула головой.
– Нет, мне нужно восстановить свой гардероб.
– Ну, что вы здесь, в Бендерах, найдете! А знаете что! Вы можете дня на два, на три пока что съездить в Одессу, к своим. Я вам завтра это устрою.
Карташев очень обрадовался.
– И мне купите кой-что.
– Зине кланяйтесь, - сказала сестра Сикорского.
– Вы ее разве знаете? Теперь она уже монахиня.
И Карташев рассказал, как она уехала в Иерусалим.
Сикорский возмущался, качал головой и говорил со своей обычной гримасой:
– Ой, какая гадость! Фу! Вот до чего доводит людей религия! бросить детей... Ой, ой, ой!..
Сестра Сикорского слушала, вдумывалась и сказала:
– Я тоже не понимаю этого... Бросить детей!.. Я знаю и вас; я была в младшем классе, а она в старшем, и она меня очень любила; я видела и вас, и Корнева, и вас с Маней Корневой.
Она рассмеялась и немного покраснела.
– А что, не дурак поухаживать? - спросил брат.
– Ого! и какой еще! Иди сюда, Ваня.
Сестра вышла в комнаты, а за ней ушел и брат.
Затворив за собой дверь на террасу, сестра заговорила:
– Баня у нас еще горячая. Сведи ты его в баню, ведь от него, несчастного, так и разит; дай ему хотя Петино белье, и костюм, и ботинки. Дай ему частый гребень: пф!.. и жалко и противно...
– Ну, хорошо, ты уходи, приготовь там все, а я с ним поговорю.
В это время в комнату вошла младшая сестра Сикорского.
– Постой, - добродушно махнула ей старшая сестра, - не ходи еще туда: пусть его сначала обмоют, а то он теперь такой, что и чай пить не захочешь.
Сикорский возвратился к Карташеву, поговорил еще с ним и спросил:
– Давно не умывались?
– Откровенно сказать, как расстался с вами.
– Восемь дней?!
– Куда-то задевалось полотенце, да и вообще - проснешься, торопишься на работу... На изысканиях, собственно, некогда умываться.
– Ну, это только русские способны... Вы возьмите англичан на изысканиях: каждый день три раза ванну: резиновые походные ванны. Знаете что, сегодня у нас вследствие субботы баня: идите в баню.
Карташев сделал было гримасу.
– Очень длинная история. Начать с того, что у меня с собой никакого чистого белья нет.
– Белье будет... Послушайте, нельзя же, если сказать по-товарищески, такой свиньей ходить. Ведь от вас пахнет, как от свиньи.
Карташев понюхал свое платье и немного обиженно сказал:
– Ну, уж это неправда!
– Чтобы убедиться - вы вымойтесь, переоденьтесь и потом понюхайте свое грязное белье. И волосы вычешите, потому что вши у вас уже и по лицу ползают.
И так как Карташев не верил, он взял его осторожно за руку и подвел к зеркалу.
– Черт знает что! - брезгливо согласился наконец Карташев.
– Ну, ступайте. И так как вы наверно сами вымыться не сумеете, то я пришлю к вам банщика.
– Я терпеть не могу с банщиком мыться.
– И придете назад с грязными ушами. Нет, берите банщика.
Карташеву дали белье, частую гребенку, дали верхнее платье, ботинки, дали банщика и отправили в баню.
Карташев на цыпочках проходил по блестящим, как зеркало, полам, по комнатам, сверкавшим голландской чистотой.
"У них в роду чистоплотность", - подумал он.
И смутился, вспомнив гримасу отвращения на лице сестры Сикорского.
Сейчас же по его уходе сестра Сикорского позвала горничную и вместе с ней занялась обмыванием той части пола и стула, на котором сидел Карташев. Затем она внимательно осмотрела скатерть, стряхнув все крошки, покачала головой и сказала:
– Порядочная свинья: как грязно ест, всю скатерть измазал.
Когда Карташев вернулся из бани, одетый в летний костюм Петрова, только сестры Сикорского были на террасе.
Старшая сестра, Марья Андреевна, встретила его уже, как старого знакомого.
– Ну вот... и вам, наверное же, самому приятнее...
– Мне все равно, - ответил весело Карташев, - хотя теперь я себя чувствую отлично.
– Ну, вот с моей сестрой познакомьтесь.
Младшая сестра Сикорского была похожа на какую-то маленькую миньятюру, легкую и воздушную. Микроскопическая ручка, прекрасные неподвижные черные глаза, поразительная белизна кожи, несмотря на лето, на общий загар, хорошенький полуоткрытый рот и ряд мелких белых зубов - все вместе производило впечатление видения, которое вот-вот поднимется на воздух и исчезнет.
Голос ее был еще мелодичнее, еще тише и нежнее, чем у сестры.
В тихом вечере в саду нежно и звонко пела какая-то птичка, и Карташеву слышалось что-то родственное в этом пении и голосе младшей сестры Сикорского.
В ее лице не было надменности старшей. Напротив: в глазах светилась поразительная доброта, ласка, интерес.
Карташев сразу почувствовал себя хорошо в обществе двух сестер.
Солнце зашло, но еще горел светом сад и сильнее был аромат поливавшихся садовником роз, клумбы которых окружали террасу.
– Вы знаете, на изысканиях, - говорил Карташев, - я научился любить природу. Природа - это самая лучшая из книг, написанная на особом языке. Этот язык надо изучить. Я его изучил, и теперь чтение этой книги доставляет мне такое непередаваемое наслаждение. Все остальное на свете ничего не стоит в сравнении с ней.
– Потому что все-таки это она, - сказала старшая сестра, и все рассмеялись.
– Хотите посмотреть, - тихо и смущенно предложила младшая сестра, - вид с нашего обрыва в саду?